Под шорох наших дизелей - Сергей Вячеславович Апрелев

Однако этим тяга ливийцев к забастовкам не исчерпалась. Когда ударили морозы, они категорически отказались следовать с плавказармы в учебные классы пешком, несмотря на то, что речь шла о дистанции метров триста. По этой же причине была прервана погрузка боезапаса. Три ливийских торпеды так и болтались на пирсе в ожидании лучших времен. Здесь дети пустынь уже задевали мои интересы. Из-за того, что единственный причал, где официально допускалась погрузка боезапаса, оказался занят на неопределенный срок, встал вопрос, где принимать торпеды, предназначенные «С-28». Единственным местом, где можно было сделать это, правда, на свой страх и риск (об этом поспешили заявить как местный флагмин, так и оперативный флота), был небольшой деревянный пирсок. Делать было нечего, до выхода оставались считанные дни, и я скрепя сердце решился, полагая, что схваченные морозом древние бревна, выдержат наши четыре торпеды. Остальное было уже загружено. Операция прошла успешно, пирс даже не скрипнул.

Пока ливийские мужчины изображали обмороженных, отлынивая от занятий и работ, их жены, не обращая внимания на морозы, семенили в тапочках на босу ногу в город за продуктами. Впрочем, замерзнуть им не давали столь полюбившиеся женщинам Востока советские флотские кальсоны с начесом. В них они отважно щеголяли по улицам в любую погоду. Как сейчас помню эти мелькающие голубые полоски на белом — это ливийки бойко семенят по хрустящему морозцу. Грех не порадовать вкусненьким любимых мужей, растянувшихся на софе в ожидании оттепели…

Помимо ливийских моряков в учебном центре обучались индийцы и, конечно же, наши будущие подопечные — алжирцы. По уровню организации выше всех, несомненно стояли индусы. Их строгий, подтянутый вид говорил о хорошей морской школе — сплаве традиций британских королевских ВМС и древней национальной культуры, построенной на кастово-сословных отношениях. Мне особенно нравились сикхи в их белоснежных тюрбанах, украшенных флотской кокардой. С огромными бородами и торчащими в стороны усищами. За их строгими непроницаемыми лицами скрывались, как мне казалось, истовые служаки. А то, как они относились в своей форме одежды, было перманентным укором многим из наших военморов, свыкшихся с жеваными брюками и мятыми кителями, украшенными горбатыми «эполетами». Вздымавшиеся над плечами погоны чем-то напоминали червяков-землемеров, свидетельствуя о том, что их носители настолько ленивы, что не расстаются с формой, даже проминая койку в «Адмиральский час».

Тем глупее чувствовал себя наш экипаж, которому было приказано оставить военную форму в Лиепае. Этот, с позволения сказать, приказ я и не думал выполнять, полагая, что вскоре его наверняка отменят. Так оно и произошло вскоре после вызова «на ковер» командира рижской бригады контр-адмирала Евгения Георгиевича Малькова.

— Вы что себе позволяете, командир? Команда разгуливает в гражданском, поймал на пирсе какого-то оборванного мужика, оказалось — ваш боцман. Да и у самого вид не из лучших. Где ваша командирская «лодочка»?

— Товарищ адмирал, мы всего лишь выполняем приказ. А что до командирского знака, так вчера при вас был вынужден подарить его на приеме главе алжирской делегации — начальнику БП ВМС АНДР.

— Значит так, мичманам предоставить возможность съездить домой и привести себя в божеский вид. А вас я приведу в него сам. Сколько «лодок» нужно?

Не веря своему счастью (после получения допуска к управлению кораблем я получил две штуки), выпалил:

— Десять!

— Ладно, держи семь и будь здоров!

Вскоре команда вернула себе пристойный, в меру подтянутый, вид. А затем началась словесная перепалка по поводу зимней одежды для верхней вахты. Тыл флота, ничтоже сумняшеся, отказал нам в обмундировании на основании того, что лодка идет в Африку.

— Вы с ума посходили, — возмутился я, — на дворе — минус 30, в море немногим меньше. Идем в обеспечении ледокола! А до Африки больше двух недель хода!

В итоге, тыловики сдались… Мы получили четыре канадки и шесть «альпаков» (брезентовых курток на разворсованном сукне, чаще звучавшем как «разворованном»). Это был допустимый минимум, так как одежда сменившейся вахты обычно едва успевала высохнуть до следующего заступления…

Для «С-28» период «диких приказов» наступил за полтора месяца до выхода в Ригу, откуда намечался «старт» в далекий Алжир. Каждый из приказов был несомненным ударом по здравому смыслу. Началось с того, что лодка была исключена из состава Северного флота и передана Балтийскому. Незадолго до этого она вышла из завода и успешно отработала курсовые задачи. Наконец-то корабль приобрел божеский вид, а экипаж, утративший определенные морские навыки в ходе ремонта, на глазах превратился в дружный сплоченный коллектив.

Поскольку ни у кого из окружающих не было опыта отправки кораблей за рубеж, со многими вещами пришлось сталкиваться впервые. Закипела бумажная работа. Требовалось накропать множество характеристик и аттестаций для отправки в Москву. Титанический труд близился к завершению, как свалилась очередная вводная: «Заменить 100 % личного состава, часть мичманов и даже офицеров».

Проще всего оказалось с мичманами. Не подозревая, как и все мы, что оплата денежного содержания будет производиться в валюте, они предпочли всему прочему старую добрую «полярку» и насиженные места в Видяево, куда вскоре и убыли.

Но заменить отработанных матросов и старшин за месяц до выхода в море представлялось чем-то абсолютно диким.

Волевой комэск рявкнул: «Исполнять!», подкрепив решение мощным аргументом: «Ничего, что моряки будут с других проектов, невелика разница, зато у новых бойцов оформлены выездные документы».

Что касается офицеров, то с особой грустью я распрощался со штурманом лейтенантом Олегом Дергачевым и начальником медслужбы старшим-лейтенантом Костиным. Оба были толковыми офицерами, но, к сожалению, успели попасть «на карандаш» политотдельским «ребятам», проштрафившись на досадных мелочах. К примеру доктор, прославившийся тем, что излечил без отрыва от службы от нехороших болезней не одну сотню доблестных балтийских подводников, не мог, порой устоять от изъявлений благодарности, становясь жертвой собственной безотказности и общительности. За пару недель до выхода из Лиепаи врач был схвачен патрулем на крыше дома, где проживал начальник политотдела эскадры. Можно угадать его состояние, поскольку веселый, но рассудительный офицер Костин ни за что бы не стал разбирать трубу старинного дома, отмеченного проживанием столь именитых особ, да еще швыряться кирпичами.

Стройный красавец штурман стал случайной жертвой подозрительности начштаба бригады, обвинившего Олега в пагубных пристрастиях. Уже давно почивший в бозе НШ, в принципе, незлобивый человек, что-то унюхал в штурманской рубке на контрольном выходе и поспешил сделать все, чтобы лишить отличного офицера перспективы остаться на своем корабле. Непосредственно перед выходом в море штурман отмечал день рождения малолетнего сына с женой, незадолго до этого приехавшей в Либаву… Рад, что дальнейшая служба Олега протекала вполне успешно. Он стал флагманским штурманом