Когда боги удалились на покой. Избранная проза - Геннадий Моисеевич Файбусович

Все к нему привыкли. Все его знают.

Председатель не гоняет его на работу,

Мальчишки его не трогают.

Участковый делает вид, что его не видит.

В сельской чайной официантка,

Женщина лет под сорок

Не слишком строгого поведения,

Следуя примеру Марфы,

По молчаливому уговору с поваром

Приносит ему тарелку супа,

Когда он приходит и садится в угол

За деревянной колонной с портретом Вездесущего.

В чайной всегда много народу.

Сидят, пригнувшись друг к другу,

В мглистом тумане,

Заказывают шницель, пахнущий трупом,

И опрокидывают в рот стаканы, не перекрестившись.

Благочестие не свойственно русскому человеку.

Однажды в село прибыла экспедиция.

Кандидат наук, человек серьёзный,

Зазвал деда в избу,

Усадил за стол и налил стакан гнилушки.

Старик не стал ломаться,

Поскольку всякое даяние есть благо,

Выпил, утёрся чёрной ладонью

И вилкой долго гонялся по тарелке

За маринованным помидором,

Повествуя о небывалых днях,

О чуде рождения Младенца

И крещении в реке Иордани.

Вдруг заметил в углу крутящиеся диски

И, прервав свой рассказ,

Ударил кулаком об стол,

В гневе затрясся, грязно выругался

И упомянул Иуду.

Впрочем, старца тоже надо понять.

Тот, кому приходилось ходить под конвоем,

Кто сидел в одиночке, выносил по утрам парашу

И судим был тайным судом Синедриона,

Тому всюду снятся доносы.

Может быть, он и прав.

(Одна из теорий,

Объясняющих случай с Искариотом, —

Склонность наших земляков к предательству,

Наследство Орды.)

Однако он вскоре забылся.

Вспышка пьяного гнева погасла,

Уступив место пьяной нежности.

Он жевал помидор, утирая слёзы,

Сочившиеся из его одинокого глаза.

Кандидат наук меж тем поглядывал, морщась,

На руины его штанов, следил, как старец

Карябает ногтями хилую грудь

Под трухлявой своей телогрейкой,

И думал о том, почему так бывает:

Как случилось, что этот люмпен

Хранил в своей памяти легенды,

Созданные народом, когда он, народ,

Ещё находился под властью эксплуататоров

И мечтал о светлом будущем.

Вот откуда взялась эта сказка

Об Учителе угнетённых, о том,

Как сидел он на горе и ему внимала

Толпа, как он поднял из гроба Лазаря

И как пяти буханок хлеба хватило

Накормить всех голодных.

Кандидат сидел, терпеливо слушал.

Но старик не оправдывал ожиданий:

Стал сбиваться, коснеющим языком

Бормотал что-то

И под конец, хныча, понёс такую

Ахинею, что пришлось встать

И выключить магнитофон.

Благовеститель

Сам, по правде говоря, давно уж не верил

В свои басни. Всё, что он видел,

Для него самого превратилась в сказку.

Уж он не помнил конец этой притчи,

Забыл, где и когда умер Учитель,

Понёсший общее с ним наказанье,

Отбывавший срок на одном лагпункте

Со стариком. Одно он запомнил,

Одна картина

По-прежнему, как живая,

Стояла перед его взором:

Море, и в море лодка,

И плывут они в ней, все двенадцать,

А навстречу им, от заката,

По воде, как по суше, идёт Учитель,

И в глазах его вечная радость,

И в улыбке его вечная тайна.

1965

I

Посвящаю эти записки памяти Косьмы Кирилловича Тереножкина, много лет отдавшего изучению религиозного фольклора Северо-Западной России. Пользуясь случаем, хочу напомнить об одной из главнейших идей моего учителя. Особый аспект исследований К. К. Тереножкина состоял в том, чтобы попытаться отыскать в духовных песнях, легендах, местных преданиях и поверьях то, что он называл реальной основой. Он был убеждён, что источником самых причудливых повествований всегда служат истинные происшествия. Другое дело, что действительность преображена фантазией сказителя и традициями народного творчества. Задача исследователя — снять эти наслоения, подобно тому как реставратор снимает одну за другой позднейшие записи со старинной фрески.

Добавлю, что Косьма Кириллович решительно отвергал модные в его время представления так называемой аналитической психологии о коллективном бессознательном, которое якобы не только разоблачает себя в фольклоре разных народов как некое вместилище утраченных воспоминаний, но и диктует ему свои вневременные образы. Можно ли каким-нибудь образом всё это проверить на практике, в эксперименте? — спрашивал Тереножкин. Нет, конечно. Для него это была фикция, метафизическая мечта, типичный пример псевдонаучной мифологии, которую хотят навязать действительности.

Случай заставил меня задуматься о том, что, собственно, мы называем действительностью. В моих руках оказался материал, где реальная подоплёка, на первый взгляд, угадывается без труда. Но эта реальность вступает в неожиданное и необъяснимое противоречие с реальностью мира, в котором мы живём. Легко могу себе представить, как удивился бы мой учитель, узнав о том, что я подвергаю сомнению то, что не подлежит сомнению. Сказал бы, что я сам превращаюсь из учёного в сказителя-мифотворца. Как если бы врач, исследуя пациента, заболел сам.

Фольклористу приходится забираться в медвежьи углы, но не надо думать, что это требует особо трудных и дальних путешествий. В одну из моих поездок по Калининской области, бывшей Тверской губернии, я свёл знакомство в городе N с человеком, который отрекомендовался делопроизводителем районного совета. Он сказал, что уже двадцать пять лет занимает эту должность, начальство меняется, а он по-прежнему на своём месте. Мы сидели в привокзальном ресторане; было нетрудно опознать во мне приезжего; разговорились.

Ресторан представлял собой довольно убогое заведение с пальмами в кадках, с обязательной копией «Трёх богатырей» кисти местного живописца, с грязноватыми скатертями на столах. Несмотря на приличные цены, учреждение не пустовало. Чуть ли не о каждом из сидящих мой собеседник мог рассказать всю подноготную. «Можете мне поверить. В нашем городе треть, а то и половина трудоспособного населения нигде не работает». — «Всё же, наверное, где-нибудь числится?» — «И не числится, в том-то и дело». — «А как же борьба с тунеядством, и вообще». — «А вот так: никак, — отвечал делопроизводитель. — Да они и не тунеядцы, это как посмотреть». — «На что же они живут?» — «А по-разному. Промышляют кто чем. В Москву ездят, в Ленинград, скупают продукты, здесь продают». Я спросил,