Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

встречной инициативой Наркомпроса создать в Мстёре опытно-показательную школу с художественным уклоном. Дальнейшее обсуждение в отделе ИЗО дорисовало контуры модоровского воздушного замка – его «сельской академии». Специализированная школа ложилась в основание новой структуры, а венчал ее художественно-промышленный техникум с четырехлетним сроком обучения, в который предстояло превратить Свободные мастерские[770]. Забегая вперед, скажем, что такое превращение потребовало нескольких лет. Двадцатого ноября 1919 года Комиссариат просвещения зарегистрировал при Мстёрских мастерских[771] «опытно-показательную школу всероссийского значения с художественно-промышленным уклоном», выделив на это около полумиллиона рублей[772]. Школа не только усложняла состав учебного заведения и привносила новые смыслы в его деятельность: она меняла весь уклад жизни, потому что предполагала новую форму существования – коммуну.

Мстёрская коммуна. Барское Татарово. На заднем плане слева направо: заведующий Ф. А. Модоров, его заместитель Е. А. Калачёв, учительница иностранного языка З. И. Кондрашёва, учитель истории Н. Ф. Панфилов, учительница математики М. И. Змиева, неизвестный, учитель рисования К. И. Мазин. Лето 1920. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Коммуна была образом будущего для тех, кто в это будущее верил, и в то же время формулой творческого действия, способной приблизить достижение общественного идеала. Поскольку художники шли в авангарде борьбы, журнал «Искусство» писал: «Чтобы освободиться от гибельных условий капиталистического строя, истинные художники должны сорганизоваться в коммуны. Коммуна должна представлять собой своего рода коммунистический монастырь, трудовое братство художников, вполне отрешившихся от буржуазной психологии и стремящихся в коммуны для создания новых форм жизни и творчества»[773]. В первую очередь именно левые объединялись в коллективы коммунистов-футуристов (комфуты), трудовые коммуны, коммуну супрематистов-беспредметников… Даже печатный орган отдела ИЗО, отражавший их идеологию, назывался «Искусство коммуны»[774]. Модоров, разделяя политическую программу большевиков, имел мало общего с устремлениями той части художников, которые с захваченных ими командных высот Наркомпроса прокладывали собственный курс, пытаясь увлечь за собой остальных. Летом 1919 года он два дня провел с Фешиным на его даче в Васильеве под Казанью. В центре разговоров учителя и ученика оказалась реформа художественного образования. Николай Фешин к этому времени около полугода возглавлял мастерскую живописи в Казанских Свомас. Федор Модоров сочувственно слушал, как Фешин «жаловался на трудности борьбы с футуристами, которые завладели влиянием в школе и повели ее по формалистическому направлению. „Обидно, – говорил он, – что они не могут дать тех серьезных знаний, которые нужны молодежи, потому что нет педагогов с реалистической подготовкой“»[775]. Для самого Модорова тема такого противостояния не представлялась актуальной. Тем более что политика отдела ИЗО в трактовке Штеренберга не требовала тотальной присяги на верность художественным теориям и практикам левых. Создавая в Мстёре свой «коммунистический монастырь», Модоров видел в нем «крепость» новой жизни в самом широком смысле, а не агента новых форм искусства. Старые формы его как художника вполне устраивали. Бывая в Москве, Модоров заходил в Первые и Вторые СГХМ (бывшие Строгановку и МУЖВЗ), разговаривал с педагогами, разглядывал работы учеников. Оба заведения казались ему кораблями без руля и ветрил. Колола глаза митинговщина, а в мастерских – подражание французам из московских собраний Щукина и Морозова. Революционная риторика и форма странно переплетались там с каким-то внутренним брожением, неуверенностью. Эта атмосфера была соткана из множества мелких деталей, которые со свойственной ему зоркостью смог подметить Константин Коровин. Он вспоминал:

«Новые преподаватели оделись как мастера, т. е. надели черные картузы, жилеты, застегнутые пуговицами до горла, как у разносчиков, штаны убрали в высокие сапоги, все новое. Действительно, были похожи на каких-то заводских мастеров. Поддевки. Я увидел, как Машков доставал носовой платок. Я сказал ему:

– Это не годится. Нужно сморкаться в руку наотмашь, а платки – это уж надо оставить.

Он свирепо посмотрел на меня»[776].

В итоге из встреч с давно знакомыми «местами силы» Модоров в буквальном смысле слова выносил лишь практическую пользу. Новые методики преподавания сделали ненужными для Московских Свомас многие пособия, оборудование. Модоров собирал все это и отвозил в свою «сельскую академию».

Так как весь учебный комплекс теперь был рассчитан на 200 учащихся, понадобилось найти для него новое место. «Революционная целесообразность» обратила взор на поместье недавнего политического противника Модорова, бывшего главы местного земства И. Е. Протасьева[777] и смежную с ним территорию закрытой фабрики. Владения располагались на окраине посада, в черте граничившего с ним села Барское Татарово. Они занимали вершину и склон холма вдоль речки Мстёрки. С другой стороны проезжего тракта на них смотрели окна домов сельской улицы. На огороженной территории было несколько зданий[778]: жилые и служебные постройки, а также два фабричных каменных корпуса.

Установка электрических столбов в Мстёре. 1920. Из собрания А. Ф. Модорова

Приступить к освоению обширной территории коммунары смогли лишь в начале лета 1920 года. Калачёв сделал эскиз вывески Мстёрской коммуны[779], ее водрузили на ворота, и таким образом начался отсчет новых дней старого «дворянского гнезда»[780]. Вчерашней хозяйке имения Евдокии Протасьевой Модоров позволил остаться на положении экономки, что выглядело для нее в обстоятельствах времени далеко не самым плохим исходом[781]. Два дома отвели под школу, в других устроили интернат, столовую, канцелярию, кладовую… Вниз, в один из каменных корпусов, позднее перенесли мастерские, кабинеты химии, физики и биологии. С ними соседствовал клуб и прекрасная библиотека, «где было много книг по искусству»[782], [783]. Такой, практически идеальный, вариант размещения позволял коммуне организовать свой быт и создавал предпосылки для развития. Обустройство на новом месте потребовало напряжения сил всего коллектива: ремонт зданий и их оснащение производились исключительно воспитанниками и преподавателями.

Коммунары на дежурстве по электростанции. 1920-е. Из архива Мстёрского института лаковой миниатюрной живописи имени Ф. А. Модорова

Модоров использовал любую возможность, чтобы укрепить материальную базу коммуны, являя при этом присущую ему энергию, предприимчивость и оборотистость[784]. Его брат Леонид вспоминал, что из Москвы «целыми эшелонами шло оборудование»[785]. Заведующий говорил, что «видит свою задачу не только в том, чтобы обеспечить мастерские необходимым, но и <в том, чтобы> создать атмосферу деловой, рабочей комфортабельности»[786]. Настоящей технической революцией, изменившей быт коммуны и всей Мстёры, стала электрификация, проведенная Модоровым летом 1920 года[787]. Она произошла на фоне глубокого керосинового кризиса, возвратившего губернию к средневековой «лучинушке»[788]. Динамо-машина, которую установил Модоров, обеспечивала током и собственные нужды, и нужды общественных учреждений посада.

Большим подспорьем для коммунаров в голодное время стали угодья Протасьевых со скотным двором, конюшней, садом, пасекой и сенокосами на берегу реки. Правда, все это находилось в глубоком упадке