Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес

как крупная хищная кошка, но на лице написана кротость, тронутая, как кажется, некоей давней утратой. Томас Манн восхищен этой новой случайной гостьей за их обеденным столом и мечтательно вспоминает ее «медальонное лицо», а лишь неделю спустя та же Ева Херман впервые объявляется в дневнике Лиона Фейхтвангера.

У нее кожа цвета слоновой кости, темные волосы туго стянуты назад. Поначалу тихая, немногословная серьезность всего ее облика приносит ей в Санари прозвище «монашки», однако те, кому выпадает возможность познакомиться с ней поближе, уже вскоре сочтут подобную аттестацию скорее неподходящей.

Ева Херман и в самом деле говорит очень мало. Но когда ей пожелается что-то сказать, она сперва выдвигает вперед ногу и торжественно вскидывает голову. После чего, однако, в большинстве случаев она водворяет ногу на место и молчит. Зато неустанно наблюдает за окружающими своими огромными карими глазами — а потом вдруг рисует кого-то из тех, кто ей приглянулся: немногими точными штрихами она схватывает натуру человека, чуть-чуть, лишь слегка, заостряя его характер, но умело останавливаясь аккурат на той грани, когда изображение грозит обернуться карикатурой. Отец ее американец, был художником в Мюнхене, поэтому она знает Клауса и Эрику Манн, а с Сибиллой фон Шёнебек познакомилась во время прошлого приезда в Санари. И та, разумеется, тут же в нее влюбилась, они недолго пробыли вместе, но потом печальную Еву с некоей таинственной миссией потянуло в Москву — вернется она оттуда, лишившись пары-тройки иллюзий в голове, зато с плодом в утробе. Весной 1933-го она делает аборт, в чем ей помогают Сибилла и Эрика Манн, после чего, худо-бедно оправившись, она и приезжает в Санари. Вообще-то лишь затем, чтобы для какого-то американского журнала нарисовать портрет Олдоса Хаксли. Но остается на всё лето — и приводит всех вокруг, и мужчин, и женщин, в состояние подспудного беспокойства. В замечательных мгновенных портретах она запечатлевает всех сколько-нибудь именитых курортных гостей — за столиками кафе внизу в гавани или дома, в рабочих кабинетах: Генриха и Томаса Маннов, Лиона и Марту Фейхтвангер, Марию и Олдоса Хаксли.

За последними домами Санари, там, где гряды холмов подпирают горный массив Гро-Серво, начинается округ Сен-Тринид, и там, на склоне в пиниевой роще, на бывшей ферме Bastide Juliette Ева сняла небольшой, монастырского вида, домик, где и обитает, и не одна, а вместе с Сибиллой фон Шёнебек. Там они проводят целые дни на террасе, в тени высоких пиний, Сибилла пишет, Ева рисует, а когда обеим это приестся, они садятся в старенькую Сибиллину малолитражку и укатывают вниз, в гавань, выпить розé.

Но кроме того, они всё чаще ездят в гости к Хаксли, и тогда там образуется весьма прихотливый застольный квартет. Сибилла навещает Олдоса, потому что пишет его биографию, она разговаривает с ним, расспрашивает его и вообще всячески обожает. Но параллельно крутит роман с его женой — или раньше крутила, кто их там разберет. Жена, в свою очередь, опекает супруга по всем параметрам брачной жизни — да и внебрачной тоже. Интрижки мужа никогда ее особо не волновали. Однако Ева Херман даже ее начинает беспокоить. Мария чувствует: в поведении мужа что-то непередаваемо изменилось, — и не в силах понять, что с ним такое.

Как бы там ни было, но она не может не заметить, что в некоторых отношениях Ева действует на мужа благотворно. А раз так, то однажды, в конце июля, она собирает корзинку со снедью для пикника, сажает мужа в свой красный «бугатти», и они едут в Bastide Juliette. «Езда на автомобиле — единственное новое чувство, принесенное этим убогим столетием», — уверяет ее муж Олдос. Они забирают Сибиллу с Евой и отыскивают отдаленную, укромную бухточку. Там, расположившись на камнях, они загорают, лакомятся фруктами, которые привезла Мария, попивают легкое винцо, Олдос ходит купаться, потом ложится рядышком с двумя молодыми женщинами, а жена увлеченно всю троицу фотографирует. Получаются кадры, пронизанные летним солнцем и смутным, едва уловимым вожделением. Летние месяцы в Санари, напишет позже Мария, вечное солнце, вечные звезды и сплошные услады всех сводили с ума, поэтому и не стоит принимать всё, что было, слишком всерьез.

Ева, приезжая в гости, давно уже перестала рисовать Олдоса. Вместо этого он теперь уединяется с ней в мансарде, чтобы писать ее портрет. Хотя он, с его-то несусветными диоптриями, всё, что чуть дальше двух метров, способен воспринимать и, следовательно, изображать лишь абстрактно. Мария примиряется с происходящим, лишь когда после Евы он рисует и ее тоже.

Ева же, собрав вещички, поторапливает Сибиллу, и вместе они дружно-весело укатывают домой, — а Мария на сон грядущий читает мужу любую наугад выбранную статью из энциклопедии «Британника». Ибо после всех абстракций душа его требует немного реализма.

*

В Амстердаме Клаус натыкается в голландском глянцевом журнале на большое фото дирижера Ханса Кнаппертсбуша, любимца его сестренки Меди. Очевидно, даже протест ее кумира против отцовского доклада о Рихарде Вагнере не сломил чувства девочки. Клаус вырезает снимок, пририсовывает к нему сердечко и посылает сестренке в Санари.

Похоже, она способна влюбляться лишь в мужчин не моложе ее отца.

*

Томас Манн идет купаться. Да, это единственное в его жизни лето, когда он чуть не каждый день сошествовал в море, внизу, в защищенной от ветров бухте Портиссоль, в каких-нибудь пяти минутах ходьбы от виллы La Tranquille.

Зрелище, что и говорить, трудно вообразимое. Пожалуй, «сошествовал в море» достаточно точная формулировка. Много позже его дочь Элизабет Манн однажды продемонстрирует, как ее отец тут вышагивал, — видимо, не плавал, а ступал по дну вдоль берега, производя руками плавательные движения. И, разумеется, только в резиновых тапочках, чтобы не пораниться о камни. На глубину, подальше в море, как любят его дети, он ни разу не заплывал. А уж переодевание до и после купальных омовений — целая процедура. Одной рукой пытаясь надеть или стянуть с себя старомодное черное трико, он другой прикрывается от посторонних взглядов полотенцем — вечная, как сам он признается, «унизительная возня». Да, он сам прекрасно осознает, насколько смешны его потуги предстать перед морской ширью этаким бывалым пловцом-купальщиком: «Размышлял о тяжелых внутренних препонах и сопротивлении, которые мне приходится, с превеликим трудом и всё равно плохо, преодолевать при проделывании определенных, сугубо физических действий, особенно когда они мне в новинку, как то, к примеру, купание в море». Но он не сдается. И на следующий день снова идет купаться. Ну, или проделывать всё то, что он для себя считает купанием. «Учусь плавать», — запишет он. «По-настоящему плавать он никогда не умел», — признается Меди, его любимица. По-своему даже трогательно наблюдать все эти манипуляции, ежедневно устраиваемые на пляже пятидесятивосьмилетним мужчиной. Однажды, это уж совсем катастрофа, он потеряет в воде резиновую тапочку. Которую так и не найдет. Целая трагедия.

*

С возрастающим ужасом читает Клаус Манн немецкую прессу. «В Германии три вида гражданства: для нацистов, для прочих немцев и для евреев. Проклятая страна!» Несколько дней спустя, по прочтении Frankfurter Zeitung, он записывает: «Скоро, во вполне обозримом будущем, мы лишимся всех паспортов».

Он сидит в гранд-отеле голландского города Зандворта, замкнувшись в одиночестве. Здесь он пребывает в странном межеумочном состоянии — куда-то совсем далеко отодвинулось и родное отечество, и Париж, и Санари, вот его и охватывает тоска. По счастью, у него по горло дел с журналом Sammlung, по счастью, он то и дело встречается со своим несокрушимо уверенным в успехе издателем Фрицем Ландсхофом, но частенько, однако, он остается и совсем один под вечно белесым небом, простертым над белесым пляжем, «дивный свет, дымчатый, и море, опаловая гладь».

Клаус Манн, угрюмый нелюдим на морском берегу.

Возвращаясь с пляжа, в страхе снова провести целую ночь одному в гостиничном номере, он заходит в крохотную местную аптеку — купить эвкодала. Эффект, как сам он подытоживает, «all right».

*

Томас Манн устроил себе отпуск. Да, в эти июльские недели в Санари он действительно попытался установить для себя каникулы. В такую жарищу просто невозможно беспрерывно работать. Однажды, как раз об эту пору, он напишет: «Тщетные усилия снова приступить к повествованию. Нет ни энергии, ни азарта. „К чему вообще весь этот вздор?“»

Его