Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

Я посидел молча.

— То есть ему это нужнее, чем мне.

— Ему это нужно, — поправила Клавдия Никитична. — А вам это хочется. Это разные вещи, и в разговоре с ним вы должны опираться на первую.

Она закрыла книгу.

— Идите завтра и не просите. Просить бесполезно, он вам опять про графу скажет, и опять будет прав. Вы ему скажите про ревизию.

Так у нас с ней и вышел первый настоящий уговор, и, между прочим, ни одного личного слова в тот вечер сказано не было, и в последующие два года тоже.

* * *

Наутро я пошёл и сказал.

Разговор занял четыре минуты. На третьей Тихон Саввич перестал разводить руками, на четвёртой сам предложил девять лошадей и баб со льна, а потом ещё и прибавил от себя, что дело это, между прочим, давно надо было поднять и что он про это думал.

Возить начали шестого утром.

Восемь дней подряд, с шестого по тринадцатое, мы возили навоз из-под фермы на Гарь.

Расстояние — две с половиной версты. Дорога через прогон и вдоль оврага, местами разбитая, и после третьего дня, когда зарядило, разбитая полностью.

Работа эта, я вам доложу, из тех, о которых не пишут в очерках.

Бурт вскрывают лопатами и вилами. Слежавшийся навоз идёт пластами, тяжёлыми и вязкими, и под верхним слоем он горячий: сунешь руку — тепло, как в печи. Пахнет он при этом не так, как пахнет свежий, а гуще и приторнее, и запах этот через два дня перестаёшь замечать, а через неделю не замечаешь и того, что от тебя пахнет так же.

Грузили женщины. Двадцать шесть человек.

Мать была среди них, и это вышло само собой: бурт лежит под фермой, а на ферме Прасковья Тимофеевна двадцать второй год.

В первое утро она подошла ко мне с вилами, посмотрела на бурт и сказала:

— Я про эту кучу с сорок девятого думаю.

— И что думала?

— Что она тут будет всегда. — Мать поправила платок. — Я, Егор, и правда так думала. Как про овраг думают или про речку. Вон он лежит, и ничего с ним не сделается.

И до конца недели она работала наравне с двадцатипятилетними, и я ей ни разу не сказал отдохнуть, потому что сказать это женщине при двадцати пяти свидетельницах — оскорбить её на всю деревню.

Возили девять подвод и трактор с тележкой, и трактор я поставил не потому, что он быстрее — на такой дороге он не быстрее, — а потому, что тележка берёт две тонны против полутонны подводы, и на восьми рейсах это давало шестнадцать тонн против четырёх.

Восьмого зарядило по-настоящему, и дорога вдоль оврага поплыла.

Первой села гнедая Устинья Тарасова — подвода ушла по ступицу, лошадь рванула, хомут сполз, и минут двадцать мы вытаскивали её вчетвером, и вытащили, и она стояла и дрожала, а Тарасов ругался вполголоса, и ругался он на овраг, лошадь тут была ни при чём.

После этого я поставил трактор на плечо от оврага до Гари и пустил подводы только до оврага. Перевалка вышла лишняя, зато никто больше не садился. Мишка возил на тракторе и был совершенно счастлив: возить навоз ему в жизни ещё не доводилось, и он объяснял всем встречным, что это, между прочим, будущий хлеб, только пока в другом виде.

На третий день мимо проехал Шумков.

Он ехал в третью бригаду, придержал лошадь, посмотрел на подводы, на бурт, на весы, на баб — и на меня, стоявшего с ведомостью.

— Навоз возите.

— Возим.

— Ну-ну. — Аким Прохорович тронул лошадь и, отъехав шагов на десять, обернулся: — Ты, Егор Кузьмич, много чего заводишь. Оно, конечно, хорошо. Только заводить — это не то же самое, что после отвечать.

И уехал, а я тогда решил, что это зависть, и записал в уме под этой рубрикой, и там оно у меня пролежало до октября.

Считали мы на весах, которые я привёз с тока, и это было первое в истории колхоза «Путь Ильича» взвешивание навоза, и над этим смеялись все восемь дней.

— Егор Кузьмич, ты бы его ещё по кондиции принимал!

— Приму, — отвечал я. — Влажность у него подходящая.

Смеялись, а на весы становились, и возчик расписывался, и Кораблёва писала.

За восемь дней вывезли триста сорок тонн.

Разбросали и продисковали на тринадцати гектарах Гари из восемнадцати — по двадцать шесть тонн на гектар, чуть выше нормы, которую называл Гринберг.

Пять гектаров остались без навоза.

Рук хватало. Не хватило навоза. И вот тут я сделал единственную умную вещь за те восемь дней: оставил эти пять гектаров полосой посередине, через всё поле, а не с краю и не клином, как сделал бы всякий.

Гринберг велел записывать всё. Про контрольную полосу он ничего не говорил, но человек, который двенадцать лет ведёт записи, которых никому не показывает, вряд ли бы возразил.

Теперь на Гари было два поля вместо одного: тринадцать гектаров удобренных и пять — нет. Обработаны одинаково, вспаханы одинаково, засеяны будут одинаково.

В августе они должны были сказать разное.

* * *

Тринадцатого вечером я принёс Кобылину итог.

От меня к тому часу несло буртом так, что я в сенях простоял лишнюю минуту, прикидывая, входить или обождать. Запах этот, надо заметить, с одежды не выветривается, а только слабеет, и восемь дней спустя женщины на току меня по нему и узнавали.

Триста сорок тонн. Строка одиннадцатая исполнена на тридцать восемь процентов от плана пятьдесят третьего года, притом что за три предыдущих исполнение было нулевым.

Тихон Саввич читал бумагу дольше, чем нужно.

— Егорушка, — сказал он наконец, и голос у него был другой, тёплый. — Ты садись. Я тебе вот что скажу.

Он налил мне из графина, и в этот раз, к моему удивлению, налил и себе, а стакан у него, как читатель помнит, один.

Пили по очереди, и это было почти торжественно.

— Ты в колхозе три месяца, — сказал Кобылин. — Ты за три месяца сделал больше, чем… — Он поискал слово и не нашёл. — Больше. Я тебе не льстю, я говорю как есть. Я тебя, признаться, сперва не разглядел.

Я слушал и, врать не буду, слушал с удовольствием.

Тут я должен объяснить одну простую вещь. За три месяца в этом колхозе меня ни разу