Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

никто не похвалил. Не оттого, что не за что: тут просто не заведено хвалить. Тут и не ругают. Тут говорят «ну ладно» и расходятся. И когда пожилой человек, знающий про эту деревню всё, сидит напротив и говорит, что ты сделал больше, — это действует, и действует сильнее, чем следовало бы.

— Одно только, — сказал Тихон Саввич.

— Что?

— Строчку эту надо закрыть по-человечески. — Он придвинул бумагу. — Ты пишешь: тридцать восемь процентов за пятьдесят третий. А за пятьдесят первый и пятьдесят второй у нас так и стоит ноль.

— Так и стоит.

— А навоз-то, — сказал Кобылин, — он ведь какой? Он ведь копился с сорок девятого. То есть, ежели по совести, ты вывез не навоз пятьдесят третьего года. Ты вывез навоз за четыре года разом.

Я молчал.

— Стало быть, и записать надо за четыре года, — закончил он. — По плану пятьдесят первого — вот столько, по пятьдесят второму — вот столько, остальное на нынешний. Три строки закроем, и все довольны.

— И расценка?

— И расценка. — Он посмотрел на меня очень спокойно. — Начисление пойдёт по трём годам, Егорушка. Твоим бабам выйдет не по два трудодня за восемь дней, а по семь. Ты им это сам объясни, они тебя на руках носить будут.

Вот здесь я и сделал то, за что потом расплачивался.

Считать я умею быстро, а в тот раз считал только одну сторону.

Работа сделана. Навоз лежит на поле, а не под фермой, и лежит в тех же тоннах, за какие бы годы его ни записали. Тонны настоящие, поле настоящее, лопаты настоящие.

Другую сторону — что одна работа в трёх ведомостях превращается в три начисления и что лишние трудодни потом будут делить тот же общий хлеб, — я от себя отодвинул. Не потому, что не понял. Потому, что не захотел досчитать.

А двадцать шесть женщин, которые восемь дней вскрывали горячий бурт под дождём, получат за это почти втрое больше.

— Навоз, — сказал я, — не спрашивает, за какой он год.

Кобылин засмеялся и хлопнул ладонью по столу.

— Вот! — сказал он с удовольствием. — Вот за это я тебя и люблю.

Клавдия Никитична проводить это отказалась.

Отказалась она без единого лишнего слова, и разговор занял секунд двадцать.

— Я этого не проведу.

— Почему?

— Потому что вывезено это в октябре пятьдесят третьего года.

— Так навоз-то копился с сорок девятого.

— Навоз копился, — сказала Клавдия Никитична. — А вывезли вы его в октябре пятьдесят третьего.

Я, помню, слегка обозлился. Мне казалось, что человек, который сам же вчера дал мне рычаг, мог бы не упираться в мелочь, когда дело уже сделано и когда речь идёт о бабах, а не о ком-нибудь.

— Клавдия Никитична. Работа-то настоящая.

— Работа настоящая, — согласилась она. — Годы ненастоящие.

И вернулась к своей ведомости, и больше мы к этому не возвращались.

Оформил всё Лапин. Он выписал три ведомости вместо одной, разнёс по годам и принёс мне на подпись во двор, и я подписал их стоя, на крыле трактора, между делом, торопясь на нефтебазу.

Три подписи. Секунд восемь.

Бабы получили по семь трудодней и были довольны, и баба Настя Мокеева сказала мне на току, что теперь-то, видать, и правда что-то поворачивается.

Строка одиннадцатая производственно-финансового плана колхоза «Путь Ильича» была закрыта за три года разом.

А Клавдия Никитична в тот вечер задержалась в правлении дольше обычного и переписала свой акт ревизии за пятьдесят третий год.

Я это видел через окно, когда шёл домой, и подумал тогда, что человек просто засиделся с бумагами.

Глава 17

«Недостача»

Инвентаризацию на нефтебазе назначили на двадцатое октября, и назначили её не мне.

Нефтебаза Осташинской МТС — это четыре цистерны на бетонных сёдлах, насос, будка и утоптанная в мазут земля, на которой к октябрю не растёт уже ничего. Мазут этот в холод твердеет и хрустит под сапогом, а стоит солнцу вылезти — отпускает, и тогда сапоги на нём вязнут. Пахнет там дизельным топливом так плотно, что запах этот к концу дня стоит уже во рту, и обедать после базы человек идёт без всякого удовольствия.

Про это я узнал накануне вечером, от Синицына, который подошёл ко мне у мастерской, потоптался и сказал, глядя в сторону:

— Егор Кузьмич. Вы завтра приходите.

— Куда?

— На базу. Замер будут делать. — Он совсем отвернулся. — Я вам ничего не говорил.

Замер делали с восьми утра.

Меряли рейкой по всем трём ёмкостям, потом сводили с приходом по накладным и с расходом по требованиям, и работали три человека до половины второго, и я стоял и смотрел, и ко мне за всё это время никто не обратился.

К двум был готов акт.

Недостача дизельного топлива по второй тракторной с первого апреля по двадцатое октября — две тысячи двести сорок литров.

Это, если совсем грубо, полторы месячных нормы одной машины. Не мешок и не ведро. Такое количество не проливают.

Двадцать первого утром меня вызвал Гречко.

Перед ним лежали три бумаги: акт замера, докладная бригадира третьей тракторной бригады товарища Шумкова и ещё одна, которую я разглядел не сразу.

— Садись.

Я сел.

— Читал акт?

— Читал.

— Тогда читай это.

Докладная была на полторы страницы и написана хорошо — я и в июле отмечал, что Аким Прохорович пишет лучше, чем говорят про него в мастерской.

Смысл её сводился к трём пунктам.

Первое: с десятого сентября бригада перешла к бригадиру Ветлугину, и с этого же числа в ней заведён новый журнал заправок, а прежние журналы отсутствуют.

Второе: отсутствие журналов за апрель — август делает невозможным установление периода образования недостачи.

Третье: за весь период материально ответственным по бригаде числится заправщик Синицын, а распорядителем — бригадир, и в настоящее время бригадиром является Ветлугин.

Ни одного обвинения. Ни одной оценки. Три факта, каждый из которых верен по отдельности.

— Ну? — сказал Гречко.

— Аким Прохорович не написал, что журналы за апрель — август он в июле забрал у Синицына сам.

— А ты это докажешь?

Я промолчал, потому что доказать этого не мог. Синицын говорил мне про это в сентябре, но говорил во дворе, наедине и не под запись, и требовать