Башни Латераны 4 - Виталий Хонихоев

Вокруг — два десятка братьев. Жевали молча, как устав велит. Только стук ложек о миски, только шарканье сандалий по каменному полу, только дождь за окнами — всё тот же, бесконечный. Брат Августин сидел во главе стола, довольный как кот. Смотрел, как едят его варево. Герхард поймал его взгляд, кивнул. Повар расплылся в улыбке.

Триада, дай мне сил.

Он доел. Встал. Нога стрельнула болью — резко, коротко, как напоминание. Доковылял до выхода, чувствуя спиной взгляд брата-келаря. Да, он небрит. Да, он пропустил службу. Нет, ему не стыдно.

Три года. Всего три года.

Келья встретила его холодом и темнотой.

Маленькая, узкая — кровать, стол, стул, распятие на стене. Окно забрано промасленной бумагой, сквозь которую сочился серый свет умирающего дня. Пахло сыростью и чем-то кислым — то ли мышами, то ли старым деревом.

Герхард зажёг свечу. Достал из-под кровати корыто — медное, помятое, с вмятиной на боку. Наполнил его из кувшина, стоявшего у печки. Вода была тёплой — брат Мартин, послушник, приставленный к нему для мелких услуг, позаботился. Хороший мальчик. Не забывает.

Он добавил в воду горсть сушёной ивовой коры из мешочка на поясе. Размешал. Запах — горький, травяной — поплыл по комнате. Сел на край кровати, задрал рясу, опустил ногу в корыто. Герхард откинулся на тощую подушку. Закрыл глаза. Через некоторое время боль отпустит… обязательно отпустит, должна отпустить. И… вино. Он забыл вино.

Открыл глаза. Потянулся к столу — там стоял кувшинчик, заботливо прикрытый тряпицей. Ещё тёплый. Брат Мартин. Точно хороший мальчик. Надо бы ему что-нибудь… что-нибудь… потом. Завтра.

Он налил вино в глиняную кружку. Отпил. Мёд и пряности, тепло, растекающееся по груди. Хорошо. Почти хорошо.

За окном шумел дождь. Свеча потрескивала. Нога размякала в тёплой воде.

Герхард думал о девчонке-ашкенке, которая хотела сгореть на костре — и получила рудники. О некроманте, который растворился в Тарге как призрак. О Томмазо Верди, который зачем-то интересуется этим делом лично. И какого черта сам Верди интересуется их захолустьем? Жил бы себе в теплом климате Альберрио среди всех этих виноградников и оливковых деревьев, подставляя солнцу свою коленку чтобы не болела… он же не молод уже. Такой же как и он сам… так почему ему спокойно не живется?

Мысль была вялой, ленивой. Вино делало своё дело. Веки тяжелели. Он допил кружку. Вытащил ногу из корыта, вытер полотенцем. Опухоль не спала, но боль угомонилась — до утра хватит. Задул свечу.

Темнота. Дождь. Запах ивовой коры и мёда. Он уснул быстро — как засыпают старые псы после долгого дня. Сны не пришли. Или он их не запомнил.

Дождь прекратился на третий день, ближе к вечеру. Герхард стоял у окна архива и смотрел, как последние капли срываются с карниза. Небо на западе порозовело — впервые за неделю. Где-то внизу, во дворе, брат Августин гремел вёдрами, собираясь доить монастырских коз. Обычный звук, привычный, почти успокаивающий. Нога сегодня болела меньше. То ли отвар помог, то ли давление упало вместе с дождём. Герхард не знал и знать не хотел. Главное — меньше болит. Остальное — философия для тех, кому нечем заняться.

Он вернулся к столу, где громоздились папки с делами за последний месяц. Рутина. Отчёты о проверках придорожных часовен. Жалоба от приходского священника из Нижней Ольхи — якобы местная травница сглазила корову старосты. Запрос из канцелярии епископа о количестве обращённых еретиков за квартал. Бумаги, бумаги, бумаги. Чернильные реки, в которых можно утонуть.

Он взял перо, обмакнул в чернильницу, начал писать очередной отчёт. Рука двигалась сама — за двадцать два года выработался почерк, который не требовал участия головы. Можно было думать о чём угодно. О том, что на ужин снова будет горох. О том, что сестра в Брюгге, наверное, уже решила, что он умер, раз не пишет. О том, что до конца службы на Севере осталось три года, и каждый из них будет тянуться как смола на морозе.

О девчонке-ашкенке на рудниках.

О некроманте, который где-то гуляет на свободе.

Перо царапало бумагу. За окном надсадно блеяли козы. Пахло чернилами и пылью.

Ответы пришли на четвёртый день после отправки запросов. Герхард как раз заканчивал завтрак — овсяная каша, жидкая, с комками, дело рук того же брата Августина — когда в трапезную заглянул прыщавый послушник. Потоптался у двери, поймал взгляд Герхарда, помахал рукой. В другой руке он держал два свёртка. Герхард отодвинул миску, поднялся. Нога сегодня вела себя прилично — только тихо ныла где-то на фоне, как далёкий колокол. Он забрал свёртки у мальчишки, кивнул вместо благодарности и пошёл наверх, в архив.

Первый свёрток был толще. Печать магистрата Тарга — косо поставленная, неаккуратная, со следами торопливых пальцев. У них там, в городе, сейчас не до каллиграфии. Война на пороге, армия Арнульфа где-то в двух неделях марша, а Тарг вольный город, конечно, но после того, как Арнульф год назад осадил Вардосу — все поняли, что статус вольного города ни черта не значит для короля, которому нужны деньги. А денежки в Тарге водились. Удивительно, что вообще ответили.

Второй свёрток был тоньше и без печати. Просто бумага, сложенная вчетверо и перевязанная бечёвкой — коричневой, засаленной, той самой, которой Клаус перевязывал свои скобяные товары. Старый скупердяй никогда не тратился на воск.

Герхард сел за стол. Разложил свёртки перед собой. Посмотрел на них, как смотрят на двери, за которыми может оказаться что угодно.

Потом вздохнул и развернул первый.

Почерк секретаря магистрата был торопливым, буквы прыгали и налезали друг на друга. Кляксы в трёх местах — перо то ли тупое, то ли чернила слишком жидкие. Видно было, что человек писал одной рукой, а другой уже тянулся к следующему документу в стопке.

'Брату-дознавателю Герхарду Нойману, монастырь Святого Бернара.

По вашему запросу о каторжанке Тавриде, ашкенке, сообщаю следующее.

Этап отправлен 14-го дня месяца Сегетия по Восточному тракту в направлении Соляных копей. Конвой: четверо стражников городской стражи под командованием десятника Гюнтера Брауна. Каторжан в этапе: семеро, включая запрошенную.

Конвой не прибыл в место назначения в установленный срок.

Тела обнаружены 22-го дня месяца Сегетия на Восточном тракте, в двух днях пути от города, близ деревни Кривой Брод. Все четверо стражников мертвы, в наличии следы глумления над погибшими — у каждого тела отсутствуют глаза, вырезанные острым предметом post mortem. Тела каторжан не были