Башни Латераны 4 - Виталий Хонихоев

class="p1">Он перевернул страницу. Магистра Шварц низложили с поста члена Совета Академии Вардосы в связи с… ага, так у нее предки ашкены были. И… обвинили в чернокнижии, попытке практиковать как раз некромантию. Она во всем призналась, выдала некоего Леонарда Штилла, который как оказывается — природный некромант. На этом — все. Сама магистр раскаялась, деятельно сотрудничала со следствием, ничего не скрывала и потому была завербована на службу для дальнейшего искупления своих грехов перед Триадой.

Сам же Штилл всплыл в Тарге. Герхард хмыкнул. Тарг. Город-Перекресток. Конечно. Этот проклятый вольный город, который вечно притягивал всякую дрянь. Ни законов, ни порядка, ни юрисдикции Святой Инквизиции — только деньги. Много денег, текущих через перекрёсток торговых путей. И много грязи, которую приходилось разгребать ему, Герхарду, потому что Тарг был не его юрисдикцией, но рядом — а значит, всё равно его головной болью. Чертов герцог де Вальден, Серый Ворон — отказывается сотрудничать с Церковью как полагается, привечает в городе кого не попадя, такое ощущение что ему плевать во что люди верят, лишь бы деньги платили.

Он читал дальше, шевеля губами. Привычка — когда глаза устают, губы помогают. Косвенные упоминания. Слухи. Ничего конкретного. Молодой человек, работает в таверне, живёт тихо, ни с кем не связан… Колокол ударил к вечерне. Гулко, низко — старая бронза. Герхард поморщился. Служба. Стояние на холодном камне, пока братия бубнит псалмы. Потом — ужин. Гороховая похлёбка без солонины.

А потом — продолжение этого дела. Потому что «срочно». Потому что «лично». Потому что Томмазо Верди не из тех, кого можно заставить ждать.

Его корыто с отваром откладывается на неопределённый срок.

Он вздохнул и вернулся к папке.

«Показания свидетельницы Тавриды, ашкенки, рабыни. Призналась в некромантии. Утверждала, что является Магистром Некромантии. Была арестована в таверне „Королевская Жаба“, Нижний Тарг.»

Герхард остановился.

Перечитал.

Призналась. Сама. Добровольно. Он потянулся к стопке допросных протоколов, чуть не опрокинув кружку с холодным отваром — своим отваром, от желудка, который он забыл допить ещё утром. Нашёл нужный протокол — тонкий, всего три листа. Знакомый почерк брата Ульриха, который вёл дело. Мелкий, аккуратный, с завитушками на заглавных буквах — Ульрих гордился своим почерком.

'Первичный допрос. Допрашиваемая: Таврида, ашкенка, приблизительно 18–20 лет, рабыня, находится в собственности некоего Леонардо Штилля без документов о владении.

Была задержана в таверне «Королевская Жаба» во время рейда. Заявила о желании дать показания.

На вопрос о роде занятий ответила: «Я некромант».

Обучение отрицала, уверяла что умеет поднимать мертвых.

На вопрос о месте проживания указала: таверна «Королевская Жаба», Нижний Тарг.

Держалась спокойно. Признаков страха не проявляла.'

Герхард перевернул страницу.

«Допрос с пристрастием. В соответствии с 'Молотом Ведьм» была избрана третья степень воздействия.

Показания не изменились. Допрашиваемая проявляла нехарактерное спокойствие. Реакция на болевые стимулы — адекватная. Переносимость боли — низкая. Во время допроса трижды теряла сознание.

Примечание дознавателя: возможно психическое расстройство или религиозный фанатизм.'

Третья степень. Последняя степень перед калечащим воздействием. Что там входит в третью степень? Раскаленные щипцы, которыми отрывают куски плоти, небольшие с ноготок. Иголки под ногти — это вторая степень, равно как и плети или выворачивание суставов. Третья степень — это запах горелого мяса и шипение металла, остывающего в плоти… это капающий вниз расплавленный жир… человеческий жир.

Если человек не сознается на третьей степени воздействия, то скорее всего он ничего и не знает.

Он перевернул лист.

'Заключение мага-тестировщика брата Освальда.

Проведено стандартное тестирование на наличие магического дара.

Результат: отрицательный.

Следов некромантии: не обнаружено.

Следов магического воздействия: не обнаружено.

Заключение: ложное признание.

Рекомендация: передать магистрату для вынесения приговора по статье о ложном свидетельстве.'

Герхард закрыл папку и устало потер виски. Покачал головой. Откинулся на спинку стула. Дерево скрипнуло — старое, рассохшееся, как и всё в этом монастыре. Потолок над ним был в пятнах сырости — жёлтых, расползающихся, как старые синяки. В углу, за стеллажом, шуршала мышь.

Снова ударил колокол. Второй раз. Он опаздывал на службу.

Ну и ладно.

Девка пришла сама. Призналась в некромантии. Выдержала допрос с пристрастием — третью степень, это не шутки. Не отреклась. И при этом — никакого дара.

Зачем она призналась, оговорила сама себя? Он знал зачем. За двадцать два года научился читать между строк. Научился видеть то, чего нет в протоколах.

Чтобы кого-то прикрыть. Штилл. Пока они возились с девкой, пока допрашивали, тестировали, оформляли бумаги — настоящий некромант ушёл. Растворился в Тарге, как соль в воде. Или вообще уехал.

Герхард потёр подбородок. Щетина скребла пальцы — забыл побриться. Второй день уже. Брат-келарь делал ему замечание за завтраком, намекал на устав. Герхард послал его к Триаде — мысленно, конечно. Вслух нельзя.

И что с ней сделали потом?

Он полез в папку снова. Нашёл.

«Решение: клеймо за ложное свидетельство. Передана магистрату Тарга для отправки на королевские рудники.»

Рудники. Каторга Гартмана. Туда отправляли тех, кого не за что было жечь, но и отпускать нельзя. Соляные копи, медные шахты, каменоломни. Год-два — и готово. Кашель, кровь, безымянная могила.

Ашкенка. Двадцать лет. Оговорила себя и попала на каторгу. Он вздохнул. Достал чистый лист — последний из стопки, нужно бы затребовать ещё. Обмакнул перо. Чернила загустели от холода, пришлось подышать на чернильницу.

Два запроса. Первый — информатору в Тарге, старому Клаусу, который держал лавку скобяных товаров у Восточных ворот и знал всё обо всех за умеренную плату.

«Всё о таверне „Королевская Жаба“. Владелец, постояльцы. Особенно — Леонардо Штилл. Где сейчас, куда уехал, с кем связан.»

Второй — в магистрат.

«Запрос о местонахождении каторжанки Тавриды, ашкенки, клеймёной по статье о ложном свидетельстве. Этап, место назначения, текущий статус.»

Он запечатал письма воском. Печать монастыря — святой Бернар с посохом, наполовину стёршийся. Нужно бы новую заказать. Уже три года как нужно.

В дверь постучали. Послушник — тощий, с прыщавым лицом.

— Брат Герхард, служба…

— Знаю. — Он сунул письма мальчишке. — Отправь. Голубями. Срочно.

Послушник кивнул и исчез.

Герхард остался один.

За окном темнело. Дождь не прекращался — монотонный, бесконечный, как его служба. Из кухни всё ещё тянуло гороховой похлёбкой.

Он потёр ногу — машинально, бесполезно. Боль не уходила. Надо спускаться вниз, в трапезную…

Похлёбка была именно такой, как он ожидал. Горох. Репа. Вода. Немного соли — брат Августин в этом месяце расщедрился. Герхард сидел в трапезной, за длинным дубовым столом, отполированным локтями поколений монахов, и медленно жевал. Не потому, что разваренный горох