Башни Латераны 4 - Виталий Хонихоев

Калор. Сложнее. Три пересекающиеся линии, каждая под своим углом. Ошибёшься на волос — и заклинание пойдёт не так.

Флагрантия. Самая опасная. Руна чистого разрушения, руна пожара, руна смерти.

Восемь рун. Равномерно по окружности, как цифры на циферблате.

— Долго ещё?

Голос Вернера. Брат-экзекутор стоял в двадцати шагах — на безопасном расстоянии. Даже пустой круг внушал ему опасение. Она ощутила что-то вроде укола гордости, даже сейчас, даже когда у нее на горле сомкнулся серебряный обруч с кольцом впереди, даже сейчас — они ее побаивались. Однажды… однажды ваши ошейники и цепи не удержат меня, подумала она, заканчивая чертеж, однажды вы ответите за все…

— Час, — ответила Элеонора, не поднимая головы. — Может, полтора. Потом ещё столько же на насыщение.

— Два с половиной часа? — раздражение в голосе. — Мы могли бы просто штурмовать.

— Могли бы. — Она выпрямилась. Отряхнула колени. Посмотрела на деревню.

Веретники. Так их называли местные. Не еретики в полном смысле, не демонопоклонники, не некроманты. Скорее — раскольники. Схизматики. Их вера отличалась от канонов Триады какой-то мелочью — Элеонора даже не помнила, какой именно. То ли они считали, что Дитя было смертным до вознесения, то ли что-то о природе благодати, то ли ещё какая-то богословская тонкость.

Видимо достаточная, чтобы умереть за неё. Деревня была небольшая — два десятка домов, может, три. Но готовились они основательно. Частокол из свежих брёвен, заострённых сверху. Ворота — двойные, окованные железом. На стенах — защитники. Элеонора насчитала не меньше сорока голов над частоколом. У некоторых виднелись арбалеты… тяжелые арбалеты, такие могут и заклинание воздушного щита лопнуть и доспех рыцарский пробить…

— Я вам не советчик, Брат Вернер. — сказала она ровно. — это ваше право, ваш приказ. Прикажете остановиться — я остановлюсь, энергия в круг еще пока не влита… но… — она снова взглянула в сторону частокола. Деревушка-то плевая, три коровы и одна церквушка, подумала она, но если там будут сопротивляться, то обязательно кого-нибудь из Братьев на вилы подымут, а то и не одного. Она тут для атаки, а не для обороны, Школа Огня все-таки. Будут жертвы. Очень надеюсь, что будут жертвы, подумала она, что они все тут сдохнут… особенно этот…

Брат Вернер скривился. Толстый, потный, с красным лицом — он напоминал мясника больше, чем служителя Триады. Но не глупым он не был. Понимал, что без нее они обязательно тут нескольких оставят.

— Поэтому вы здесь, магистр Шварц. — сухо сказал он: — продолжайте.

Поэтому я здесь. Ха.

Элеонора снова опустилась на колени. Последняя руна. Игнис Магнус — руна большого огня. Самая сложная, самая опасная. Девять линий, семнадцать пересечений, каждое под своим углом.

Нож скользил по земле. Линия за линией. Пересечение за пересечением. Наконец — все готово. Она выпрямилась, окинула творение своих рук критическим взглядом, машинально — коснулась серебряного ошейника и поморщилась от холода.

Теперь — насыщение. Элеонора шагнула в центр круга. Закрыла глаза.

Вдох — четыре удара сердца. Выдох — четыре удара. Мир отступил. Звуки приглушились. Запахи исчезли. Остался только круг. Каналы. Восемь каналов, идущих от рун к центру. Сейчас они были пустыми — просто линиями в земле, ничего не значащими. Но когда она начнёт вливать силу…

Элеонора положила ладони на солнечное сплетение. Одну поверх другой, сосредоточилась на точке под руками — там, где, по учению академии, находился исток магического пламени.

Не в голове. Не в сердце. В животе, в самом центре тела.

Огонь рождается из голода, говорила её первая наставница. Старая ведьма из Кёльна, с руками в ожоговых шрамах и глазами цвета пепла. Из желания. Из пустоты, которая хочет быть заполненной. Элеонора потянулась к этой пустоте.

Внутренний жар откликнулся — слабый, едва ощутимый. Угли под слоем пепла. Она начала раздувать их. Медленно. Осторожно.

Это было похоже на дыхание, только наоборот. Не воздух входил в лёгкие — сила выходила из центра, растекалась по телу, наполняла руки, ноги, каждую жилку. Кожа потеплела. Потом стала горячей.

Потом — обжигающей.

Она открыла глаза.

Первая руна светилась. Тускло, едва заметно — красноватый отблеск в прорезанной борозде, как угли в прогоревшем костре. Игнис принял силу. Слабая улыбка тронула ее губы. Все что у нее осталось — голос Огня. Чувство с которым Пламя принимало ее волю.

Элеонора закрыла глаза и продолжила.

Время растянулось.

Минуты? Часы? Она не знала. В насыщении времени не существовало — только поток силы, только руны, только жар, текущий через неё как расплавленный металл.

Вторая руна. Калор. Вспыхнула багровым.

Третья. Флагрантия. Засветилась алым.

Четвёртая.

Пятая.

Рубашка под корсетом промокла насквозь. Волосы прилипли к вискам. Но она не двигалась, не вытирала лицо, не меняла позы. Любое движение — потеря концентрации. Любая потеря концентрации — откат. Откат — это начинать сначала.

Или хуже.

Шестая руна.

Седьмая.

Сила рвалась наружу — голодная, яростная, требующая выхода. Элеонора держала её, как держат бешеную собаку на тонком поводке. Мышцы дрожали от напряжения. Виски пульсировали. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу.

Восьмая.

Игнис Магнус вспыхнул белым. Круг был готов. Она открыла глаза. В эту краткую секунду она снова была свободна, она была сильна. Кончики пальцев покалывало от избытка энергии, от Пламени, которое было послушно ее воле, которое…

Серебряный холод ошейника отрезвил ее.

— Магистр Шварц.

Голос пробился сквозь гул в ушах. Далёкий. Приглушённый. Как из-под воды. Она не ответила. Не хотела отвечать, хотела еще немного побыть сильной и свободной, пусть даже это была всего лишь иллюзия…

Сила бурлила внутри, рвалась на свободу, билась о рёбра как птица в клетке, сила…

— Магистр Шварц!

Громче. Настойчивее. Она стиснула зубы.

— Элеонора!

Имя ударило как пощёчина. Вернер никогда не называл её по имени. Никто больше не называл ее по имени. «Магистр Шварц» — вежливо-издевательское напоминание о старом статусе. Среди солдат она — Цепная. Официально — «Искупающая Свою Вину Грешница». Но если коротко, то Цепная. И кольцо, что находится спереди на серебряном ошейнике — чтобы она не забывала свое место. На цепи.

Она открыла глаза.

Круг пылал. Все восемь рун горели ровным алым светом, каналы между ними мерцали, как раскалённые прутья. Воздух над кругом дрожал от жара. Трава за его пределами — пожелтела, скрутилась, обуглилась по краям.

— Что случилось, дейн Вернер?

Голос вышел хриплым. Чужим.

Вернер стоял далеко — шагах в тридцати,