О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

новой жизни (1937–1950)[428]; графоманская дребедень, возвеличенная безграмотным и циничным тираном (1960–1980-е); и наконец, постмодернистская притча о патологическом культе насилия, характерном для «высокой» сталинской культуры и расстворенном в сознании позднесоветского человека.

Бывают страшные сближенья, и как-то так получается, что в российской исторической действительности смерть (подлежащее) постоянно побеждает любовь (дополнение).

10. НАСТЫРНАЯ ИНСТАССА:

Фонетический нарциссизм Игоря Северянина

(Филопоэза)

Бинге Алоофе

Небеса кругом сияют,

Безмятежны и прекрасны…

И, надеждой обольщенный,

Их блаженства пролетая,

Кличет там он: «Изолина!»

И спокойно раздается:

«Изолина! Изолина!» —

Там в блаженствах безответных.

В. А. Жуковский. Алонзо

Camilla, give me… something!

Пожилой иностранец официантке с именным бейджем в фешенебельном ресторане на берегу озера

Но иногда побеждает и любовь особого рода… Хорошо помню, как моя бабушка Фредерика (в кругу неокультуренных соседок по микрорайону Чертаново называвшая себя Лидией) впервые прочитала мне «миньонет» Игоря Северянина «Это было у моря…», восхитивший меня в те лета, когда я и не ведал про любовь, непонятной сладкозвучной вибрацией и рифмой «пена» — «Шопэна» (именно через «э»). Загадочно-притягательно звучало в ее устах еще одно имя из стихотворения поэта — «Ингрид Стэрлинг» (тоже через «э»). Кажется, под влиянием этих стихов и романа Льва Кассиля «Кондуит и Швамбрания» я тогда придумал страну с красивым названием «Константсуэла», в которую играл воображением несколько лет. Красивые литературные имена остались моей страстью, трансформировавшейся со временем в филологические занятия — прежде всего, в диссертацию о творчестве романтика Жуковского и его предшественников, любивших повторять имена-леденцы в своих произведениях.

Признаюсь (в очередной раз[429]), что из-за этой сладкой ономастики я сам однажды попал в затруднительное положение. Составив список сладкогласных имен нежных красавиц из русских чувствительных повестей (Элина, Мальвина, Эделина, Эолина, Эдельвина, Альвина, Алина, Моина и т. д.), я напротив каждого указал, сколько раз оно встречается в литературе соответствующего периода. Этот невинный реестр я оставил на тумбочке, где его и нашла моя будущая жена (также в детстве выдумавшая мир, где жили, в частности, Виолетта Фиалка и Сережа Коровяк). «Я тебя не спрашиваю, — сказала она в странной задумчивости, — почему их так много. Меня не удивляет, почему они все иностранки. Мне даже не интересно, почему Эльвина — 13 раз. Но почему, почему они все в рифму?»

Не потому ли, отвечаю я теперь задним числом, что в своем простейшем, наивнейшем виде авторское (читательское или филологическое) воображение кристаллизуется в сменяющих друг друга, как волна волну, сходно звучащих и одинаково очаровательных именах? Не являются ли они эфемерными отблесками наших скучающих и скучных, но неизменно влюбленных в себя душ? Предлагаемый ниже текст представляет собой проверку этой гипотезы.

Кальвиль гармонии

В стихотворениях Игоря Северянина фигурирует вымышленная страстная и навязчивая возлюбленная с экзотическим именем Инстасса. На протяжении десяти с лишним лет поэт ее постоянно лобызал, воспевал и покидал. Ей он посвятил «Сиреневый ноктюрн» (март 1910):

В твоем саду вечернем бокальчики сирени

Росою наполняет смеящийся Июнь,

И сердце утопает в мелодиях курений,

И сердце ускользает в развеенную лунь.

Меня ты клонишь в кисти, расцветшие лилово,

Захлебывая разум в сиреневых духах.

Истомно отдаваясь, растаявая слово,

Тобою наслаждаюсь, целуя впопыхах…[430]

Потом изобразил ее в стихотворении о ландо, трамвае и извозчике (октябрь 1910):

Она сошла с крутого тарантаса

И, наглая, взошла на пароход.

— Вас как зовут?  — «Меня зовут Инстасса».

— Вам сколько лет? — «Мне двадцать пятый год».

— Я буду плоск: я Вами в сердце ранен.

«Мерси, мерси, но кто Вы, джентльмэн?»

— Почти поэт: я Игорь Северянин..

«Читала вас»… Любезностей обмен.

Попалась нам уютная каюта,

Проходит ночь капризами принцесс…

В Инстассе много тонкого уюта,

И каждый жест — изысканный эксцесс… и т. д.

В скандалезной «Поэзе трех принцесс» (январь 1915), рассказывающей о «кальвиле раздория» среди обитательниц гарема «светлоликого», Инстасса является возлюбленному на вороном коне, подобно амазонке со знаменитой картины Карла Брюллова «Наездница»:

И в этих отгулах рванулись двери, —

И изумительнейший гастроном,

Знаток изысканнейших эксцессерий,

Инстасса въехала на вороном[431].

К слову, «кальвиль раздория» (сюжетный узел поэзы) есть не что иное, как изысканная версия «яблока раздора»: кальвиль [Calville] — весьма дорогой сорт десертных зимних яблок («снежный кальвиль» [Calville neige], «кальвиль прерий» [Calville prairles] и др.)[432]. «Светозарный» поэт в таком случае выступает здесь в роли не столько оперно-романтического султана, сколько Париса среди богинь[433].

В последний раз поэт вывел Инстассу в автобиографическом романе в стихах «Падучая стремнина» (1922)[434], трансформировавшем его любовные приключения в Дылицах, где он снимал дачу в 1911 и 1912 годах:

…день весенний

Был так пригож, был так горяч и золот[435],

И у Инстассы под сиренью газа

Блестели так приманчиво и влажно

Большие темно-серые соблазны,

И так интимно прижимала руку

Мою она, что мы… вдвоем остались.

<…> Дня через два приехала Инстасса

Ко мне на час, и ровно три недели,

Захваченная страстью, прогостила.

Была ль то жизнь? Я думаю, скорее

Ее назвать сплошным дурманом можно:

Болели губы от лобзаний страстных,

Искусанные в кровь; бледнели лица,

И не работал мозг в изнеможеньи.

Любовь Инстассы для лирического героя прекрасна, но утомительна.

Фонетическая эмблема

Современники заметили Инстассу. В 1915 году молодой Самуил Маршак (под псевдонимом Д-р Фрикен) включил ее имя в пародию на главного эго-поэта и его литературное потомство «История русского футуризма», навеянную насмешками К. И. Чуковского над «придворным гаремом» в «родной Арлекинии» Игоря Северянина («Эго-футуристы и кубо-футуристы», 1914):

Жил на свете Игорь Футурянин…

Гимназистом быв шестого класса,

Он стрелой был в сердце как-то ранен.

Кто стрелок? Нахальная Инстасса.

Очарован, просто обинстассен…

Гимназист был страстью отуманен,

Наглый лик Инстассы был прекрасен.

И женился Игорь Футурянин!

Ну, пришлось уйти ему из класса…

(Гимназист не должен быть женатым),

Родила наследников Инстасса,

И они завыли благим матом.