О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

class="p1">Р. Д. Орлова (Копелева) приводит в своих воспоминаниях рассказ свидетеля этого события критика-рапповца И. С. Макарьева, согласно которому знаменитая сентенция Сталина была написана его, Макарьева, карандашом (что недоказуемо), а сказку читал вслух не Горький, а сам Сталин (что сомнительно):

Сидели тогда у Горького, он, Ворошилов, еще кто-то. Сталин начал вслух читать «Девушку и смерть». Горький морщился, отмахивался, мол, глупость, юношеское баловство. А Сталин все цокал от восхищения. Все выпили здорово тогда. Горький, пожалуй, один был трезвым. Сталин ко мне: «Давай карандаш». И наложил резолюцию, «любов» — без мягкого знака написал. Потом Ворошилову подсунул: «пиши». Тот развел тягомотину. Горький был очень недоволен. Последствиями этой пьяной резолюции были статьи, книги, диссертации. Мариэтта Шагинян, бывшая приятельница Андрея Белого, Мережковских, утверждала, что пересмотрела свои суждения о Гете, сложившиеся за десятилетия, «в свете гениального определения товарища Сталина»[389].

В полемической статье «Почему Сталин убил Горького?» (1993) замечательный филолог Вяч. Вс. Иванов рассказал, что его отец, писатель и друг Горького Всеволод Иванов, «решительно утверждал», что ставшая крылатой сталинская характеристика сказки о девушке и смерти на самом деле была грубой шуткой: «Сталин и Ворошилов были пьяны и валяли дурака <…>. Эти надписи на книжке двух подвыпивших неучей были напечатаны и всерьез стали цитироваться через год после смерти Горького, а разгар террора. Пьяные шутки Сталина всегда были до отвращения пошлыми»[390].

С тем, что это «гениальное определение», написанное во время попойки, было «до отвращения пошлым» и к тому же поспешно-безграмотным (отсутствие запятой перед «чем», вероятная описка «любов», если она на самом деле там есть), мы более чем согласны. По сути дела, бывший семинарист то ли процитировал здесь пасхальную проповедь, то ли перифразировал «Песнь песней» царя Соломона («крепка, как смерть, любовь»), тысячу раз перепетую в русском реализме и модернизме. Оно также было двусмысленным (так называемая амфиболия, как в предложениях «мать любит дочь» или «бытие определяет сознание»): кто побеждает кого?

Но была ли эта резолюция (именно так — наискосок поверх документов — записывал Сталин свои вердикты) издевательской шуткой? Прежде чем ответить на этот вопрос, попытаемся понять, зачем Горький вообще выбрал для чтения именно эту дилетантскую поэму сорокалетней давности. Разумеется, у него могли быть для этого разные мотивы — сентиментальные воспоминания о литературной молодости, мысли о приближающейся смерти, попытка напомнить о незамеченной в 1917-м году тираноборческой поэме (вышедшей в газете с соответствующим содержанию сказки названием «Новая жизнь»), стремление утвердить себя в высокой роли поэта[391], страсть к декламациям собственных произведений («Девушку и смерть», согласно воспоминаниям современника, писатель любил читать в дружеской компании, причем с какой-то непонятной стыдливостью[392]), желание поделиться ранним тифлисским опусом со Сталиным[393], напечатавшим несколько юношеских стихотворений по-грузински приблизительно в то же самое время, наконец, близость концепции сказки материалистическим представлениям о земной любви и гуманизме, характерным для официальной советской идеологии «луначарского» извода[394]. Рискнем предположить, что не в последнюю очередь выбор произведения для декламации был вызван желанием автора развлечь вечерних гостей некоторой «гавриилиадической» игривостью этого романтико-философического произведения.

4.

Сюжет «Девушки» прост. Проигравший войну и потому угрюмый царь едет домой. Он встречает радующуюся поселянку, целующуюся с юношей, и возмущается ее неуместным ликованием. В ответ на государев упрек девушка грубо отгоняет его пятистопными хореями:

Кофточку оправя на груди,

Девушка ответила царю:

«Отойди, — я с милым говорю!

Батюшка, ты, лучше, отойди»[395].

Царь приказывает своим покорным конюхам и вельможам предать дерзкую девушку Смерти, но последняя, сжалившись над красавицей (обратим внимание на графический образ: «Ведь весной любви и жизни зерна / Набухают даже в ней, старухе»), разрешает ей провести последнюю ночь с милым. Не дождавшись своей жертвы поутру («Ишь ты, блудня! / Видно ночь-то коротка была!»), Смерть сама идет за нею и видит, как в перелеске,

Под росистой молодой орешней

На траве атласной, в лунном блеске

Девушка сидит богиней вешней.

Как земля гола весною ранней.

Грудь ее обнажена бесстыдно.

И на коже шелковистой, ланьей,

Звезды поцелуев ярко видны.

Два соска, как звезды, красят грудь,

И — как звезды — кротко смотрят очи

В небеса, на светлый Млечный путь,

На тропу синеволосой ночи.

Под глазами голубые тени,

Точно рана — губы влажно алы.

Положив ей голову в колени,

Дремлет парень, как олень усталый.

Смерть глядит, и тихо пламя гнева

Гаснет в ее черепе пустом (с. 389).

Девушка просит прощения у Смерти:

«Виновата, не пришла я к сроку,

Думала — до Смерти не далеко,

Дай еще парнишку обниму:

Больно хорошо со мной ему!

Да и он — хорош! Ты погляди,

Вон какие он оставил знаки

На щеках моих и на груди,

Вишь, цветут, как огненные маки!» (с. 389)

Растроганная и смущенная этой картиной, Смерть прощает девушку, немедленно превращающуюся в аллегорию Любви, и становится ее постоянной спутницей («Вечно буду около Любви!»):

С той поры Любовь и Смерть, как сестры,

Ходят неразлучно до сего дня,

За любовью Смерть с косою острой

Тащится повсюду, точно сводня.

Ходит, околдована сестрою,

И везде — на свадьбе и на тризне

Неустанно, неуклонно строит

Радости Любви и счастье Жизни (с. 391).

О дальнейшей судьбе юноши-возлюбленного в поэме ничего не сообщается.

Следует подчеркнуть, что поэма Горького, написанная на старую барочно-романтическую тему «der Tod und das Mädchen», полемична по отношению к пессимистической философии конца XIX века, ярко представленной, например, в стихотворениях Джакомо Леопарди, — автора, хорошо известного молодому Горькому[396]. В элегии Леопарди «Amore e Morte» (1833), пересказы и переводы которой часто встречаются в журналах 1880-х—1890-х годов, Смерть и Любовь названы двумя сестрами, созданными природой в одно и то же время: «В мире нет ничего прекраснее этих двух сестер. От одной родится счастие, самое высокое наслаждение, существующее в море бытия; другая усыпляет великие страдания, уничтожает самые жгучие боли. Прекрасная молодая девушка, приятная на вид, — не такая, какою представляют ее себе трусы, — она любит по временам сопровождать молодую любовь, оне носятся вместе над человеческой жизнью и являются вернейшими утешительницами сердца»[397]. Такая утешительная интерпретация двуединства любви и смерти отвергается молодым автором, превращающим старушку смерть в спутницу и союзницу молодой любви