О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

через марксистскую гиперидеологизацию (жесткая оппозиция «буржуй — пролетарий» в «Манифесте», открывающемся разделом «Буржуа и пролетарии» («Bourgeois und Proletarier»[355]) — к большевистской агитации на фронте, заводах и в деревне. Итогом этого процесса стала канонизация образа «недорезанного буржуя»[356] в раннесоветской «манихейской» политической мифологии (статьи, фельетоны в стихах и прозе, песни, спектакли для народа, плакаты, был даже фильм «Буржуй. (Враг народа)» с Павлом Чардыниным в главной роли[357], и т. п.), где простонародное бранное слово с чрезвычайно размытой (до крученыховской зауми-жеста) семантикой приобрело, с легкой руки профессиональных буржуебойцев Демьяна Бедного и Маяковского[358], соответствующую демонико-карикатурную иконографическую форму изображения.

Закончим этот раздел выпиской соответствующего «словесного портрета» из стихотворения Маяковского «Буржуй-нуво», открывающего цикл «Лицо классового врага» (1928):

Распознать буржуя —

                просто

(знаем

     ихнюю орду!):

толстый,

      низенького роста

и с сигарою во рту.

Даже

     самый молодой —

зуб вставляет

           золотой.

Чу́дно стрижен,

           гладко брит…

Омерзительнейший вид.

А из лы́синных целин

подымается —

           цилиндр[359].

Омерзительный «буржуй» в такой интерпретации — это всегда другие.

Догмат о буржуе

Вернемся к буржуефобии Блока, вписывающейся в историю русской антибуржуазной традиции. Можно сказать, что созданная в январе 1918 года поэма «Двенадцать» является принципиальной репликой поэта в политико-апокалиптической полемике, рассмотренной в статье Колоницкого[360]. Специфика интерпретации буржуя в поэме заключается в том, что под этим словом здесь понимается не другой, не внешний враг, но противник внутренний, проникший в сознание как революционных народных масс, так и современной интеллигенции, включающей самого автора. В каком-то смысле это мистериальное действо, наполненное руганью и жестокостью, представляет собой акт поэтического экзорцизма-очищения (так мистики в Средние века и эпоху Возрождения «говорили» с чертом).

О том, какое значение поэт придавал вопросу (по Блоку, «догмату») о буржуе, говорит его дневниковая запись от 17 июля 1917 года, отражающая, как мы полагаем, влияние герценовской, а не большевистской, этики:

Буржуем называется всякий, кто накопил какие бы то ни было ценности, хотя бы и духовные. Накопление духовных ценностей предполагает предшествующее ему накопление матерьяльных. Это — «происхождение» догмата <…>. Этот догмат воскресает во всякой революции, под влиянием напряжения и обострения всех свойств души. Его явление знаменует собой высокий подъем, взлет доски качелей, когда она вот-вот перевернется вокруг верхней перекладины. Пока доска не перевернулась — это минута, захватывающая дух, если она перевернулась — это уже гибель. Потому догмат о буржуа есть один из самых крайних и страшных в революции — ее высшее напряжение, когда она готова погубить самою себя. Задача всякого временного правительства — удерживая качели от перевертывания, следить, однако, за тем, чтобы размах не уменьшался. То есть довести закочевавшую страну до того места, где она найдет нужным избрать оседлость, и вести ее все время по краю пропасти, не давая ни упасть в пропасть, ни отступить на безопасную и необрывистую дорогу, где страна затоскует в пути и где Дух Революции отлетит от нее (ЗК, с. 377–378).

В 1917–1918 годах, когда баланс, так и не достигнутый Временным правительством, катастрофически сдвинулся, Блок использует слово «буржуй» как «чужой» (народно-солдатско-правдинско-стихийный) эмотив, означающий-выражающий в своем звуковом комплексе «сиволапую» пошлость напуганного русского и западноевропейского обывателя и «немузыкальность» старого мира. Актуализации антибуржуйских настроений Блока, возможно, способствовало посещение поэтом 4 января 1918 года Александринского театра, где давали мещанскую комедию А. Н. Островского «Бедность не порок» (1853), действие которой, как известно, происходит в купеческом доме во время Святок: «Идти пешком — скользко, холодно, темно, далеко (стар). Трамваев нет. Я был. Серый спектакль. На своем месте Есипович (умная). Очень слабый Любим Торцов. Как бы могли сыграть, если б не были… чиновниками!» (ЗК, с. 382).

Глухоту «обуржуевшейся» либеральной интеллигенции, якобы предавшей мистическую идею «мировой революции», Блок отмечает в дневниковой записи от 5 января 1918 года:

Это ватер-клозет[361], грязный снег, старуха в автомобиле, Мережковский — в Таврическом саду, собака подняла ногу на тумбу. М-elle Врангель тренькает на рояли (б…ь буржуазная), и все кончено. <…> Чувство неблагополучия (музыкальное чувство, этическое [в оригинале слово трижды подчеркнуто. — В. Щ.], на вашем языке), где оно у вас? Как буржуи, дрожите над своим карманом (Дн., с. 93).

Действие «Двенадцати» разворачивается в Петрограде в начале января 1918 года, когда поэта (безуспешно) направляли в домкоме на ночное дежурство (по его словам, «проклятое дежурство» «стеречь сон буржуя»[362]), а на улицах города был вывешен упомянутый в первой главе поэмы плакат с лозунгом «Вся власть Учредительному Собранию!» В большевистской прессе этот лозунг был заклеймен как буржуйский, о чем свидетельствует, в частности, рифмованный фельетон Мужика Вредного (Демьяна Бедного) «Таврический дворец» с эпиграфом «„Вся власть Учредительному Собранию!“ (Вопль отчаявшихся буржуев и „социал-предателей“)», опубликованный в «Правде» 13 декабря 1917 года и, возможно, известный Блоку:

На Невском буржуи вчера «выступали»,

По Невскому несся их жалобный вой:

— Пропали достатки все наши, пропали!

Мы жертвою пали в борьбе роковой!

Между тем совершенно очевидно, что антибуржуазные (или, точнее, антибуржуйские) эскапады поэта не столько воспроизводят большевистскую агитационную мифологию[363] (то, что М. Добров в трактате «Что такое буржуазия» [Пг., 1917] удачно назвал злобой против «воображаемого класса»), сколько скрещивают ее со «старой» народнической и модернистской (символистской) риторикой (в свою очередь, продолжавшей романтическую традицию изобличения филистерства). Ср. у других авторов-модернистов дореволюционной эпохи:

«Боже! как я еще молод, как я ненавижу этого буржуя всеми фибрами моей души!» (П. А-в, 1904)[364]

«На вас, либералы, буржуи, блудники и блудницы, бездельники и бездельницы многие, на вас, межеумки, растеряхи, невежды, циники и меценаты, на вас, вампиры, себялюбцы и сластолюбцы, оргиасты и педерасты, садисты и прочие — как бы вы себя не называли, — на вас опрокинули мы слово наше строгое, как бы слово пророка, — кипящее слово ярости» (А. Белый, 1907)[365];

«так-наз<ываемое> буржуйство — духовное мещанство» (1914)[366];

«Те же замашки, тот же (на двадцать лет постаревший) „ego“ и то же эпатированье буржуев, соответственных, конечно, буржуев. Сегодняшнего буржуя „бледными ногами“ уж ни хватишь, он сам на бледных ногах; ну, ему — „щыл… убещур…“ Погуще влей тех же щей» (З. Гиппиус о футуристах, 1915)[367].

В этом контексте блоковская просоветская (на первый