О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

мира, кроме чудесного русского рябчика, о котором рассказывала гостившая в России любовница растратчика Юханцева прусская авантюристка-шпионка «баронесса Каулла». Впрочем, буржуа и тут говорит: «Вот увидите, что через год у нас будут рябчики! будут!» (Заметим, что к концу XIX — началу XX века рябчики и ананасы становятся знаком буржуазной жадности. В «Голосе московского купца», опубликованном в «Новом слове» в 1894 году, говорится о том, что нельзя вообразить себе русского капиталиста, который кормил бы «прислугу рябчиками, швейцарским сыром и ананасами, а сам бы питался щами да кашей»[323].)

Как отвратительный социокультурный тип «буржуй» был канонизирован в одноименном очерке писателя-народника Глеба Успенского (1889; многократно переиздавался до революции), противопоставившего его западному буржуа и предложившего целую вереницу соответствующих эпитетов («буржуйская орда», «буржуйная компания», «буржуйная тварь», «буржуйное течение»):

Слову «буржуй» я решительно не придаю значения, свойственного слову буржуа или «бюргер»; если же я и заимствую это слово из какой-то повести Тургенева для определения того нелепого явления, о котором говорю, то именно потому, что явление нелепо, как и самое слово; есть в этом явлении, как и в слове, нечто совершенно понятное, действительно буржуазное, дающее право слову «буржуй» походить на слово «буржуа», — именно низменность нравственных побуждений, но есть, кроме того, и еще нечто совершенно нелепое и притом «наше», родное, что заставляет исковеркать понятное слово «буржуа» в непонятное и бессмысленное «буржуй», отдающее, как видите, чем-то нелепым и в то же время чем-то «нашим», родным.

Наш «буржуй» и европейский «буржуа», имея, по-видимому, некоторое внешнее сходство, во внутренней своей сущности не имеют почти ничего общего[324].

Одним из критериев, отделяющих «нашего буржуя» Ваньку Хрюшкина (своего рода прототипа Петра Буржуйчикова из советской агитационной сказки о Пете и Симе Маяковского[325]) от немецких буржуа Пфуля и Шнапса, является, по Успенскому, характер потребления продуктов. Русский

[п]ьет, и не то что пьет, а, говоря собственными словами нашего буржуя, жрет он и пиво, и шампанское, и «душит водку», и квасом от всего этого отпивается, и потом опять жрет, что попадается под руку на заставленном бутылками столе трактирного кабинета… Наш буржуй ни перед чем не останавливается по части пользования продуктами цивилизации и куда как превосходит в этом отношении скромное сосание пива и скверных сигар, которые позволяет себе европейский буржуа, но европейский буржуа имеет право на пиво и сигару, а наш буржуй этого-то права и не имеет[326].

Иначе говоря, русский буржуй, представляющий собой, по словам Успенского, «не просто только, с позволения сказать, животное», но и «прочно установившиеся формы жизни», в воображении русских авторов конца XIX века осознается как человек жрущий — характеристика, подкрепленная воображаемой «внутренней формой» этого русифицированного слова.

Дыр бур жуй

В 1913 году в журнале «Вестник знания» вышла интересная статья Н. Маклецова о народной этимологии: «Пролетарий — буржуа — интеллигент. (Иностранные слова и русский быт)». В ней рассматривались, в частности, слова «пролетарий» в значении «пролетающий»[327] (ср. позднейшее преломление этой квазиэтимологии в названии поэмы Маяковского «Летающий пролетарий» и в нескольких соответствующих рифмах поэта[328]) и «буржуй» в значении «тот, кто жует» (типа мироед или дармоед). Эта народная этимология мифологизировалась в русской политической литературе. Так, 24 декабря 1917 года на обложке «журнала пролетарской сатиры» «Соловей. Наши дни» была напечатана карикатура на буржуйскую оргию со ставшим впоследствии знаменитым двустишием Маяковского (которое сам он, по воспоминаниям современника, в публичных выступлениях горланил на мотив подходящей по содержанию песни «Ухарь-купец» на стихи Ивана Никитина (опубл. 1859) — той самой, где в финале иногда поется: «Кем ты, люд бедный, на свет порожден? / Кем ты на гибель и срам осужден?»[329]):

Ешь ананасы, рябчиков жуй,

день твой последний приходит, буржуй.

Пищеварительная тема этой агитки, восходящей к стереотипному «столу буржуа», иллюстрируется сидящим на горшке охранником вечеринки из домкома. (О том, как мотив ночной охраны «буржуев» преломляется в записных книжках Блока см. далее[330].)

В том же номере «Соловья» была опубликована «Общеобразовательная толковая азбука. (В целях наилучшего усвоения для пользы учащихся, снабженная примерами писательными на каждую букву алфавита языка российского»), в которой под литерой «Б» значилось: «Буржуй, порода вымирающая. Оставшиеся экземпляры встречаются преимущественно во 2-х этажах хороших домов. Говорит редко, а если и скажет, то не иначе, как что-нибудь жалобное».

К слову, я нашел примеры рифмования «буржуй» и «жуй» до Маяковского, «этимологически» мотивирующие карикатурное представление о богатее как обжоре и толстяке:

Буржуй,

Не жуй

Поэта слово.

Улыбку неба голубого,

Далекий май —

Воспринимай:

Не критикуя,

Не смакуя.

…Не надо трогать

Души напева…

Буржуй, ешь деготь

И спи у хлева![331]

А червяк, точивший корни

Урожая, — злой буржуй —

Уползет назад проворно,

Как он тщательно не жуй[332].

И немного позднее:

Лихо жмет буржуй,

Льет отраву в щи, —

Молча корку жуй,

Седока тащи[333].

И еще один красноречивый пример из эпохи НЭПа — пародия Александра Архангельского на С. Третьякова:

Рыжий буржуй?

Буржуя жуй[334].

Хотя слово «буржуй» неоднократно использовалось разными авторами второй половины XIX века, в русские словари оно попало как бранное, «просторечное переоформление французского bourgeois „буржуа“» только в начале XX века в отредактированном И. А. Бодуэном де Куртенэ издании словаря Владимира Даля:

Буржуй м., буржуá, нескл., человек не-рабочего сословия или же мещанского, филистерского мировоззрения (т. 1, 1903, с. 349)[335].

Обратим внимание на предложенное лексикографом (политически весьма ангажированным) двойное истолкование этого слова — социальное и мировоззренческое (последнее близко к немецкому «Spiessbürger»). Оба эти значения сливаются воедино в период между русскими революциями.

«Позорное слово»

В конце XIX и начале XX века посеянное социалистами-народниками слово «буржуй» дает многочисленные всходы в русской разговорной речи. Павел Фелькович в книге «Общественные классы в России» (1917) отмечал: «Везде, в деревнях и городах, среди грамотных и неграмотных, можно слышать теперь это слово „буржуй“ — причем, и самое слово выговаривается во многих местах по-разному: бурляк, бурзюк, баржуй, буржа и т. п.» (под «баржуями» могли пониматься владельцы барж; ср. также «биржуи», то есть биржевики[336]). Народная «продуктивность» оценочно заряженной лексемы открывала дорогу последующим экспрессивным неологизмам — «буржуйство», «буржуйка», «буржуйник», «буржуазник», «буржуазиаты», «буржуята», «буржуятина», «буржуавить», «буржуишка»,