О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

человека, славящегося «дурачествами» «от охоты к приключениям произходящими»[279]. Первый русский перевод романа вышел в новиковской типографии в 1769–1770 годы. В 1772 году в придворном театре был поставлен балет «Дон Кишот». В 1782 году в типографии Новикова была напечатана пародия Х. Виланда на рыцарские романы под названием «Новый Дон Кишот, или Чудные похождения дона Сильвио де Розальвы», осмеивающая бесплодных мечтателей-филистеров (первая часть названия была добавлена русским переводчиком Ф. Сапожниковым; у Виланда — «Der Sieg der Natur ueber die Schwaermerei, oder die Abenteuer des Don Sylvio von Posalva»)[280]. В том же году Екатерина составила сборник русских пословиц, которыми, как она писала Мельхиору Гримму, мог бы обогатить свой запас конюший рыцаря из Ламанчи Санхо Панса. (Точно известно, что императрица читала роман Сервантеса в начале войны со Швецией и выписала из него ряд пословиц-панчизмов[281].)

В чем заключалось донкихотство короля и почему шутка Державина должна была понравиться Фелице?

3.

В начале 1780-х годов стокгольмский мечтатель Густав, так же как и его двоюродная сестра Екатерина, получивший абсолютную власть в результате дворцового переворота, увлеченно играл роль просвещенного монарха-реформатора — последователя Вольтера, первого гражданина среди шведов, патрона патриотических клубов, братств и тайных обществ, основателя шведской академии музыки, национальной оперы и академии (Svensks Akademien), рыцарского образца для подданных[282]. «Суммарная» характеристика выстроенного им культурного образа, как будто вышитая по канве державинской строфы, приводится в статье Карен Энгельман «The Contradictory King: Gustav III and the Unlikely Beginnings of Class Equality in Sweden»:

[Он] больше интересовался театром, литературой и искусством. Он читал c жадноcтью, писал стихи и пьесы, устраивал маскарады, балы и рыцарские турниры, а также любил всевозможные наряды[283].

Как пишет Эрик Лённрут (Erik Lönnroth) в известной книге «Великая роль. Король Густав III, играющий самого себя» («Den stora rollen: kung Gustaf III spelad av honom själv», 1986), в 1782 году шведский монарх «наряду с делами государства и двора занимался также драматургией», выражавшей «его мечтания, которые в это время становились все более и более преобладающими в рисуемом его воображением мире»[284]. В своей брошюре «Екатерина II и Густав III» Грот приводит свидетельство профессора Гейера, согласно которому перед «игривым воображением» монарха «каждый акт его политической жизни превращался в зрелище», но беда короля «в том и заключалась, что он не умел отличать действительности от иллюзии»[285].

В этом контексте Грот рассказывает колоритный анекдот, возможно, проливающий свет на политический подтекст шутливых строк из «Фелицы» «Храня обычаи, обряды, / Не донкишотствуешь собой». Однажды, «заметив тщеславиe Густава», Екатерина решила «воспользоваться этою господствующею чертой его характера, чтобы вовлечь его в какое-нибудь опасное предприятие». Во время свидания с королем в 1777 году «она будто бы заговорила о препятствиях, встречаемых монархом, когда он задумает просветить свой народ, изменить нравы, обычай или одежду». В качестве примера императрица привела Петра I, столкнувшегося с оппозицией подданных, не желавших сбривать по его указу бороды. Густав на это возразил, «что виною неудач в таких случаях бывают сами правители, что надобно только уметь взяться за дело вовремя и кстати, надо уметь внушить к себе любовь и тогда легко провести какую угодно перемену, потому что люди дорожат гораздо более жизнью и имуществом, нежели обычаями, но и жизнь и собственность они часто приносят в жертву любимому монарху». Екатерина, пишет Грот, «продолжая спор, наконец довела Густава до того, что он вызвался ввести в Швеции новую национальную одежду» (по своему дизайну). В следующем году король так и поступил, поставив себя, как тогда считали многие, в смешное положение.

Примечательно, что еще до выхода «Фелицы» в свет Екатерина противопоставляла свой «естественный» modus vivendi подражательно-театрализированному культурному поведению Густава:

…он француз с головы до ног: подражает во всем французам и усвоил себе даже весьма скучный этикет французского двора; я же почти во всем составляю совершенную противоположность тому: с роду я не могла терпеть подражания, и уж если выразиться прямо, то я такой же оригинал, как самый истый англичанин. Я не в состоянии круглый год заниматься стихами и песнями, или щеголять остротами; у всякого, как видите, своя фантазия; ни тот, ни другой из нас не переменится[286].

О «чудачествах» мечтательного Густава хорошо знали при российском дворе.

4.

Наконец, шведский монарх в глазах современников был не только экстравагантным реформатором, мечтательным стихотворцем, театралом и любителем маскарадов (на одном из них его и убьют в 1792 году), но и мистиком и активным масоном, более того, королем-масоном, духовным главой шведских «тамплиерских» лож, — то есть, в терминах державинской оды, в отличие от разумной, практичной и твердо стоящей на земле императрицы, он в прямом смысле слова «ходил на Восток» «с трона». В главе под красноречивым названием «Heroica 1 — Иллюзии» Лённрут рассказывает о страстном увлечении короля спиритуализмом: «Ночью с 19 на 20 мая 1781 года Густав в одной рубашке сидел в своем кабинете Дроттнингхольма и пытался вызвать духов. Его доверенными лицами в этом предприятии были Адольф Фредрик Мунк и Юхан Кристофер Толль, занимавшие видное положение в организовавшемся вокруг герцога Карла мистическом братстве, к которому в это время присоединился и король»[287].

В 1777 году Густав III приехал в Петербург под именем «графа Готландского» (его визиту, как справедливо подчеркивает Вера Проскурина, активно содействовал «сторонник шведской политической системы и шведского масонского капитула» канцлер Никита Панин[288]). В российской столице король встречался с Екатериной и ее министрами, обедал с царским семейством, прогуливался по Летнему саду, посещал придворные спектакли, маскарады, играл в карты с императрицей и в целом «оставил здесь по себе приятнейшее впечатление, произведенное его качествами, и знаки своего благоговения к тем, кои имели честь быть с ним в каком-либо сношении и оказать ему услуги»[289]. В то же время Екатерина относилась к своему августейшему двоюродному брату с неизменной иронией и нарастающей подозрительностью.

В Россию Густав привез, согласно масонскому преданию, заключительные акты шведской системы «строгого наблюдения» (Svenska systemet)[290]. Шведское масонство вело свое происхождение от Ордена рыцарей Храма, «непрерывность преемства» доказывало знанием великих тайн храмовничества (включавших вызывание духов), носило «характер иерархической патриархальности» и держалось на «принципе самовластия, несменяемости властей и беспрекословном подчинении младших лож и младших членов более старым». Шведские братья видели себя священным духовным воинством во главе с королем-магом, а другие европейские страны — потенциальными «провинциями строгого наблюдения» под надзором своего сюзерена. «Условием сообщения высших таинств шведского обряда» России шведы «ставили полное подчинение деятельности русских лож Верховному Орденскому правлению Швеции — Великому Стокгольмскому Капитулу»[291].

В Петербурге в честь Густава русскими каменщиками были устроены торжественные празднества,