О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

Ой летіла баба з неба,

Бо там її не потреба.

Як летіла, то перділа,

А як впала — п…у всрала

[ІР НБУВ, ф. 1, од. зб. 772, б. д., 151 зв.].

И еще одну как возможный источник известной эротической сцены (и даже имени главного персонажа) из «Вия»:

Ой поїхала до торгу,

Хома на мені,

Ой приїхала із торгу,

Хома на спині,

Ой спасибі Богу ще і Хомі

І святому пониділку,

Що провертів дірку

[ІР НБУВ, ф. 1, од. зб. 772, б. д., 40 зв.][253].

Напомню вызванную этой песенкой (частью свадебного ритуала в Гадячском повете на Полтавщине[254]) романтико-эротическую фантазию:

…он видел, как старуха подошла к нему, сложила ему руки, нагнула ему голову, вскочила с быстротою кошки к нему на спину, ударила его метлой по боку, и он, подпрыгивая, как верховой конь, понес ее на плечах своих. Все это случилось так быстро, что философ едва мог опомниться и схватил обеими руками себя за колени, желая удержать ноги; но они, к величайшему изумлению его, подымались против воли и производили скачки быстрее черкесского бегуна. Когда уже минули они хутор и перед ними открылась ровная лощина, а в стороне потянулся черный, как уголь, лес, тогда только сказал он сам в себе: «Эге, да это ведьма»[255].

Гоголь описывает далее «какое-то томительное, неприятное и вместе сладкое чувство», которое испытывает во время полета Хома, но ничего не говорит об ощущениях оседлавшей его ведьмы. Но я ушел в сторону и вообще пора и честь знать.

Развязка

Представим себе в качестве мысленного эксперимента, поверяющего мою антисимволистскую, аполитичную и непристойную гипотезу, реакцию возвратившегося из департамента барина в «Лакейской»:

Федор Федорович. Не приходил ли кто ко мне?

Григорий. Господин Елдащагин заходили-c.

Федор Федорович. Как? Как?

Григорий (вразумительнее). Ел-да-ща-гин!

Федор Федорович (задумчиво). Ни <…> себе.

З а н а в е с

Кластер второй. Литература и политика. Размышления

В наши смутные времена политика (как когда-то любовь) не картошка: гоните ее в дверь — она ворвется в окно. Все это понятно и закономерно: история круто меняется, вирус истерии попал в сознание людей, мир раздирают противоречия и войны, «башни из слоновой кости» трещат и падают, как и прежние кумиры. Страшно и весело. Гуманитарии, переживающие глубокий кризис своих наук, ищут выход в политической активности. У нас повсюду висят плакатики с изображением Карла Маркса в образе Родины-матери, требующей добровольцев, с надписью: «Ты записался в коммунисты?» Я еще не записался, но идеи социальной справедливости близки моему сердцу и созвучны умственным опытам (вообще у меня, в отличие от моего старшего alter ego, гораздо лучше развито левое — критико-аналитическое — полушарие мозга). Кроме того, наш нынешний политический момент вызывает во мне воспоминания о молодости, когда я защищал с друзьями Белый дом и демократию и писал (безвозмездно) политические агитки для демократических кандидатов в российский парламент (например: «За Якунина за Глеба / Голосует даже небо»[256]). Не чужд я был и политической апокалиптике, и в 1990 году написал целую поэму о нападении Саддама Хусейна на Кувейт и грядущей войне: «У мира круглые глаза, / А он все бесноватее:/ Грядет великая гроза / И гибель демократии». Тогда, слава Богу, все обошлось.

Как отвечаю я на нынешние запросы и перемены? Я пускаю политику в комментарии, в прошлом нахожу сегодняшние контроверзы, борюсь с прежними идолами, протестую против всяческой несвободы, наполняю научные меха эзоповым напитком и слушаю, внимательно слушаю музыку социально-сетевой революции. Ведь я как-никак человек (или, точнее, призрак) эпохи Гласностьвшея.

6. КЕФИР СТАЛИН:

О происхождении и трансформации знаменитого псевдонима

(Гипотеза)[257]

Весьма очевидна та связь, которая установилась между искомым именем и вытесненной темой.

З. Фрейд. Психопатология обыденной жизни

Вчера товарищ Сталин назвал меня голубчиком. Он сказал: «Голубчик, вы не могли бы принести мне стакан кефиру?» Странно, он никогда не пил кефир и не называл меня голубчиком.

Из дневника Николая Сидоровича Власика

Владимир Войнович. «Перемещенное лицо»

1.

Предлагаемая главка навеяна остроумной публикацией Михаила Вайскопфа о литературном происхождении партийного имени Джугашвили («„Свирепые глаза Сталина“: к истории одного псевдонима»[258]). По мнению уважаемого историка литературы, «ключ» к этой кличке — ультраромантический образ мстителя Сталина из новеллы «Рожок», включенной в книжку А. И. Емичева «Рассказы дяди Прокопья» 1836 года (говоря о провидческом даре Емичева, Вайскопф замечает, что среди его персонажей назван и некто Путин, который «еще дитя, и его можно в два часа сгубить навеки»[259]).

Комментаторами упоминались и другие прецеденты использования имени «Сталин» в литературе XIX–XX веков. Так, в середине 1850-х годов вышел рассказ писателя П. П. Ершова (автора «Конька-Горбунка») «Панин бугор», в котором фигурировал романтический любовник Александр Петрович Сталин. В 1893 году в журнале «Нива» напечатана повесть А. Коптева «Кавказ», главным героем которой был «очень красивый и статный брюнет, в белом кителе… лет около 22-х», выпускник Московского дворянского пансиона поручик Сталин, отличавшийся «светским лоском, самолюбием и храбростью в делах против неприятеля». Герой этой истории стал жертвой несчастной любви и погиб в деле против горцев. Товарищи бедного Сталина, говорится в финале этой повести, помянули его пуншем.

Добавим, что персонаж по имени Сталин упоминается и в романе А. Б. 1837 года «Два портрета и два гибельные проигрыша» — «кавалерийский штаб-офицер с черными бакенбардами». Наконец, в 1872 году в столице была разыграна посредственная пьеса г-на Ге (брата знаменитого художника) под названием «Второй брак», в которой жена помещика Сталина бросает супруга для присяжного поверенного Фатомина, «после чего Сталин уезжает со всей семьей своей в деревню». Отнявший у Сталина жену Фатомин «пытается оттягать у него и имение», и «взбешенный Сталин» бросает его за это в реку, «но так как эта река слишком мелка, то присяжный поверенный всплывает на поверхность воды и в свою очередь бросает — на произвол судьбы — надоевшую ему г-жу Сталину»[260]. (Замечательно, что Сталина Ге зовут «Борис Николаевич»).

Между тем мы полагаем, что глубинный источник «великого псевдонима» (выражение Вильяма Похлёбкина) находится не в недрах литературных произведений XIX века о влюбленных романтических Сталиных вроде героя-мстителя из позабытого сочинения дяди Прокопья и не в мистической игре слов (версия конспиролога А. А. Абрашкина: