О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

class="p1">Друзья Жуковского были хорошо осведомлены о течении и лечении его заболевания на берегу Женевского озера. Уже после смерти поэта, 18 октября 1854 года, находившийся тогда в Женеве князь Вяземский отправляется на поиски дома поэта, в котором тот провел с семейством Рейтерна зиму с 1832 на 1833 год:

Тут делали ему операцию (кажется, лозанский лекарь), чтобы остановить его геморроидальное кровотечение, угрожавшее ему водяной болезнью. […] В этом доме Жуковский, вероятно, часто держал на коленях своих маленькую девочку, которая тогда неведомо была его суженая и позднее светлым и теплым сиянием озарила последние годы его вечеревшей жизни. Этот романтический эпизод хорошо вклеивается в местности, сохранившей живую память Руссо. Жуковский был очищенный Руссо. Как Руссо, и он на шестом десятилетии жизни испытал всю силу романической страсти; но, впрочем, это была не страсть, и особенно же не романтическая, а такое светлое сочувствие, которое освятилось таинством брака. Я был в Verne 10 октября 1854 года, но не видал комнаты, в которой жил Жуковский: жильца-англичанина не было дома, и комната была заперта ключом[209].

Точно так же хорошо «вклеивается в местность», сохранившую память о Жуковском, и визит русского почитателя и младшего друга поэта Н. В. Гоголя, состоявшийся в октябре 1836 года. Как и его предшественник, Гоголь сознательно вписывает себя в «швейцарский текст» в прямом смысле этого слова: особое место занимает в его переписке того времени мотив автографа, якобы вырезанного им в историческом месте, причем это историческое место оказывается каждый раз новым. Своему однокашнику и другу А. С. Данилевскому Гоголь пишет, что оставил «оду» на памятнике Руссо в Женеве, другому приятелю, Н. Я. Прокоповичу, он сообщает, что начертал свой автограф в комнате Вольтера в Ферне, Жуковскому — что вырезал свое «птичье имя» под подписями Байрона и Жуковского в подземелье в Шильонском замке[210]. Не менее примечательно и то, что в своих письмах Гоголь выстраивает свое путешествие как своего рода бегство в Веве, где ему самой судьбой предназначено было начать главный труд жизни[211]. Даже «галиматийное» (точнее, стернианское) письмо М. П. Балабиной от 30 сентября (12 октября) 1836 года названо им «Путешествие из Лозанны в Веве»[212].

Наконец, в парижском письме к Жуковскому от 12 ноября 1836 года (одном из самых цитируемых в гоголеведении, ибо в нем сообщается о начале работы писателя над «Мертвыми душами»), Гоголь признается в том, что во время своего пребывания в Веве во всем подражал своему старшему другу и покровителю. При этом он демонстрирует очень хорошую осведомленность в (мифологизированной) биографии поэта, с которым особенно тесно сблизился весной 1836 года. В начале письма Гоголь упоминает вевейского приятеля Жуковского «Блашне», говорит о том, что в своих прогулках повторяет маршруты Жуковского, сообщает ему о том, что посетил дом поэта в Верне, но комнаты поэта были заняты вел. кн. Анной Федоровной (вдовой вел. кн. Константина Павловича)[213]. Необходимо подчеркнуть, что письмо к Жуковскому (как и письма к Данилевскому, Прокоповичу, Погодину, Балабиной и матери писателя) было написано в литературной манере, характерной для самого адресата (Гоголь был стилистический льстец, подобно Чичикову):

Сначала было мне несколько скучно, потом я привык и сделался совершенно вашим наследником: завладел местами ваших прогулок, мерил расстояние по назначенным вами верстам, колотя палкою бегавших по стенам ящериц, нацарапал даже свое имя Рускими буквами в Шильонском подземелье, не посмел подписать его под двумя славными именами творца и переводчика «Шиль<онского> Узник<а>»; впрочем, даже не было и места. Под ним расписался какой-то Бурнашев. […] Недоставало только мне завладеть комнатой в вашем доме, в котором живет теперь Великая Кн. Анна Феодоровна (с. 73).

Далее в письме Гоголь сообщал о грандиозном замысле произведения, которое должно увековечить его имя («какой огромный, какой оригинальный сюжет! Какая разнообразная куча! Вся Русь явится в нем! Это будет первая моя порядочная вещь, вещь, которая вынесет мое имя»), рассказывал о том, что сам процесс написания поэмы сопровождался у него пароксизмами смеха («Каждое утро, в прибавление к завтраку, вписывал я по три страницы в мою поэму, и смеху от этих страниц было для меня достаточно, чтобы усладить мой одинокий день») и в конце признавался, что вынужден был прервать работу над поэмой, потому что в Веве ему сделалось холодно. Замечательно, что слова о холодной комнате вызвали в его воображении Петербург и мысли о находящемся там адресате письма:

Комната моя была нимало ни тепла; лучшей я не мог найти. Мне тогда представился Петербург, наши теплые домы, мне живее тогда представились вы, не в том самом виде, в каком встречали меня приходившего к вам, и брали меня за руку, и были рады моему приходу… и мне сделалось страшно скучно, меня не веселили мои Мертвые души, я даже не имел в запасе столько веселости, чтобы продолжить их (с. 74).

Гоголь напоминает здесь Жуковскому об их первой встрече в конце 1830 года в квартире поэта, находившейся на верхнем этаже (антресолях) Шепелевского дома. По воспоминаниям современников, поэт часто сетовал на ее неудобное расположение: «жаль, что мы так живем высоко, мы чердашничаем»[214]. Сюда во второй половине 1820-х — начале 1830-х годов многие молодые авторы являлись к поэту-придворному за помощью и благословением. Любопытно, что мотив любезности Жуковского («вы… брали меня за руку») в 1840-е годы трансформируется в литературной мифологии Гоголя в тему наставничества Жуковского, подавшего молодому сподвижнику руку, подобно тому, как умирающий Камоэнс дал свою руку начинающему поэту и тезке отца Гоголя Васке Квеведо в драматической поэме Жуковского 1839 года[215]. Можно сказать, что в письме 1836 года Гоголь нащупывает тему наставничества-эстафеты, связывающую старшего поэта с его молодым продолжателем (эта «жуковская» линия в жизнетворчестве Гоголя представляется не менее значительной, чем пушкинская: в конце концов именно добрый Жуковский был неизменным покровителем писателя в литературных кругах и при дворе)[216]. В свою очередь, воспоминание Гоголя о «виде» Жуковского во время их первой встречи, как мы полагаем, непосредственно напоминает адресату письма на его тогдашнее болезненное состояние (одутловатое лицо «желто-сафьянного цвета», о котором писали современники поэта). Замечательно, что сразу после этого не очень учтивого напоминания о болезни Гоголь неожиданно сообщает своему адресату о собственном недуге, также вписанном в вевейский контекст:

Доктор мой отыскал во мне признаки ипохондрии, происходившей от гемороид, и советовал мне развлекать себя (с. 74)[217].

Следует отметить, что в швейцарских письмах к другим корреспондентам Гоголь ни разу не упоминал своей болезни и связанной с ней меланхолии («Что касается до здоровья моего, — пишет он матери, — то я слава богу здоров»). Нет в этих письмах, разумеется, и упоминаний о вевейском докторе. Мы подозреваем, что