О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

Благодаря Вам мое здоровье значительно улучшилось, сейчас у меня свежий цвет лица, не беспокоят пульсации и, таким образом, <…>[188] больше не проявляются. Вот что значит — правильно атаковать с тыла! Признаюсь, иногда меня охватывает желание вновь захворать, настолько притягательны для меня воспоминания о безмятежном пребывании на берегах Вашего озера в компании моего дорогого Рейтерна, который явно идет на поправку, ну а зачастую — и в Вашем обществе. Надеюсь, в один прекрасный день мы снова увидимся. А в ожидании, сохраните все Ваше дружеское расположение ко мне — я могу по достоинству его оценить.

Будьте любезны, кланяйтесь от меня моим добрым вевейским друзьям, а особенно милейшему семейству Бланшене. Что касается Бока, поручаю Вам расцеловать его и передать, что прошу облобызать от моего имени, и не менее полдюжины раз, ручку дорогой, прекраснейшей госпожи де Бок: увы, стоит мне подумать о том, какое огромное расстояние отделяет меня от всех вас, то у меня возникает ощущение, что я уже нахожусь в ином мире. Чем занимается многоуважаемый господин Жантон? Надеюсь, у него в душе всегда отыщется место для добрых чувств ко мне. Если встретите славного Пилливе, крепко пожмите от меня ему руку. А главное — сами меня не забывайте. Как только будет готов мой портрет, я сразу же пошлю его Вам, это целиком в моих интересах. До свидания, мой дорогой и прекрасный друг.

Ваш

Жуковский

Г-н Гизан несколько раз упоминается в дневниках Жуковского за 1832–1833 годы[189]. В именном указателе к дневникам он идентифицируется как доктор и почему-то художник. Больше никаких сведений о нем не приводится. Между тем в реальной, а не мифологизированной биографии поэта этот человек сыграл важную роль. Если бы не он, то, возможно, 1833 год был бы последним в жизни Жуковского, и у нас не было бы ни «Ундины», ни «Наля и Дамаянти» (начатых как раз в это время), ни знаменитого перевода «Одиссеи».

Летом 1832 года здоровье поэта и наставника великого князя резко ухудшилось: его мучили сильная одышка, завалы в печени и приступы той мучительной и не вполне приличной для именования в хорошем обществе болезни, от которой, по официальной версии, некогда скончался государь император Петр Федорович, которой страдал на склоне лет Вольтер и которую Н. М. Карамзин эвфемистически называл школярским термином «фигура удержания»[190], Н. А. Лесков — «болячкой афедроновой»[191], а друг Вячеслава Иванова филолог Ф. Ф. Зелинский — красивым греческим словом «аιμορροίδες»[192].

В июне этого года Жуковский отправился в Европу на лечение минеральными водами и виноградом. «Помню, как выехал он больной из Петербурга, — писал П. А. Вяземский в записной книжке 1854 года. — Опухший, лицо было как налитое, желто-воскового цвета»[193]. Мысли о смерти постоянно преследовали Жуковского во время его путешествия, часто переплетаясь с грустными воспоминаниями о главных утратах в его жизни — кончине Александры Воейковой в Ливорно и смерти Марии Мойер в Дерпте. «Много, много отправилось уже наших сопутешественников во свояси! — писал он своему другу А. И. Тургеневу из Швейцарии в январе 1833 года. — И у меня как-то часто теперь вертится в голове идея о смерти: теперь уже идем не вперед, а к концу»[194]. О состоянии своего здоровья Жуковский подробно рассказывал поэту Ивану Козлову в феврале 1833 года:

В Швейцарии ход моего выздоровления остановился; не скажу, чтоб мне было хуже, чтобы выигранное было проиграно, — нет, но я двигаюсь вперед и еще не дошел до такого состояния, чтоб смело возвратиться на север. Надеюсь однако, что несколько месяцев такой жизни, какую теперь веду, возобновят совершенно мои силы и заведут снова расстроенную машину мою. Если б не действие моей болезни, которая мешает душе иметь живость и свежесть, если б не беспрестанное беспокойство, которое тянет меня назад, напоминая мне, что я оставил главное дело своей жизни, то моя здешняя жизнь имела бы много прелестей. Климат самый кроткий, природа великолепная, уединение, досуг, свобода — чего бы желать более?[195]

В октябре 1832 года (по н. ст.) Жуковский останавливается в трактире «Des Trois Couronnes» в Веве «близ той горницы», в которой он жил за 10 лет перед тем, а затем снимает отдельную квартиру. В ноябре он становится пациентом доктора «первого класса» Франсуа-Луи Гизана (François-Louis Guisan, 1794–1859)[196], который регулярно посещает поэта в его вевейской квартире, а затем в местечке Верне, куда Жуковский переселяется вместе с семейством своего друга, художника Евграфа Романовича Рейтерна, во второй половине ноября. Гизан был известным хирургом (практиковавшим в Веве с 1821 года), автором брошюры о лечении холеры «Instruction populaire abrégée sur le choléra asiatique (de MM. les Docteurs Guisan et Perret) imprimée aux frais de l'Etat et avec l'approbation du Conseil de Santé» (1832), сотрудником и другом еще более известного швейцарского хирурга, доктора Маттиуса Майора из Лозанны, который также консультировал поэта во время его болезни. Наконец, доктор Гизан входил в вевейский кружок «прекраснодушных» приятелей Жуковского, с которыми поэт часто обедал вместе и беседовал на близкие ему темы. Эти приятели упоминаются и в приведенном выше письме — милейшее семейство Бланшене, в доме которых в Веве столовался поэт, семья фон Боков, статский советник П.-Ф. Жантон и хозяин пансиона в Верне г-н Пилливе[197].

Своим российским корреспондентам Жуковский сообщал, что поселился в доме, находящемся неподалеку от Кларана Руссо, когда-то описанного Карамзиным в «Письмах русского путешественника», и Шильонского замка, воспетого Байроном (его поэму русский поэт перевел в 1821 году, когда впервые посетил эти места). Здесь же проходила знаменитая Симплонская дорогая, связанная для поэта с историческими воспоминаниями о бурной эпохе Наполеоновских войн. Свои жизнь и творчество Жуковский, руководствуясь восходящей к Руссо традиции, сознательно «вписывал» в местный культурный ландшафт: руссоистские, байроновские и карамзинские мотивы хорошо различимы в его письмах, дневниках и произведениях этого периода. «По той дороге, по которой, вероятно, гулял здесь Бейрон <sic!>, — сообщал он Козлову в упоминавшемся выше письме, — хожу я каждый день, или влево от моего дома к Шильону, или вправо через Кларан в Веве. В обоих направлениях по три версты (взад и вперед 6 верст); я вымерял расстояние шагами, и каждая верста означена моим именем, нацарапанным мною на камне». Адресат поэта хорошо знал, что еще в 1821 году Жуковский оставил свой автограф на «колонне Боннивара» под подписью автора «Шильонского узника»[198].

В позднейших письмах к друзьям Жуковский неизменно подчеркивал важность вернейского периода в своей жизни: здесь он воспрянул физически