О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

взгляд) демонизация «подлого буржуя» (в поэме «Двенадцать» и в записных книжках) продолжает, если не завершает, эстетическую (для Блока вагнерианскую[368]) традицию «во что бы то ни стало „ошарашить буржуя“» (ранний, дофутуристический, перевод призыва «epater les bourgeois», использовавшегося французскими декадентами), выражающуюся в стремлении «угостить его чем-нибудь таким, от чего-бы тот ахнул» [Горнфельд, 1908])[369]. Только внутренним адресатом вербальной атаки поэта здесь оказываются не лубочные буржуи, на последнюю полуголую вечеринку которых обрушился в декабре 1917 года футурист Маяковский, но «струсившие» единомышленники Блока, вроде большого в прошлом борца с антихристианской (дьявольской) буржуазностью Д. С. Мережковского («Грядущий хам», «Толстой и Достоевский») и вечно держащая кукиш в кармане «глухая» русская либеральная интеллигенция[370], коей поэт, подобно дворнику Фомичу из давнего очерка в почвенническом журнале «Время», показывает («революцьонный») язык[371].

Соблазительно предположить, что в символистском сознании Блока образ буржуя, прячущего в воротник нос на перекрестке возле Таврического дворца, непосредственно ассоциировался с Мережковским, жившим на углу Сергиевской и Таврической улицы «у самой решетки Таврического сада» с видом на Таврический дворец, где когда-то находилась Государственная Дума, а 5 (18) января 1918 года собралось Всероссийское учредительное собрание, разогнанное большевиками. Исследователь иконографии Мережковского Алексей Холиков пишет о том, что этот «талантливый оратор» и «неистовый пророк» был объектом многочисленных карикатур и шаржей (включая блоковский), подчеркивавших его интеллигентско-пономарско-буржуазную «оранжерейность» (выражение Андрея Белого)[372]. «Знаете, — говорил о своей внешности сам Мережковский, — у меня лицо „как у всех“ — средний русский интеллигент. Небольшой рост, черненькая бородка, лицо бледное, усталое. В глазах и манере говорить есть некоторое безумие, юродство, от которых не могу отделаться. Ложная елейность, которая и многих обманывает…»[373] Заметим, что среди деталей образа Мережковского современники вспоминали его сгорбленную фигурку, «огромнейший нос», а также петербургское пальто с бобровым «заслуженным вытертым воротником», в котором он выходил гулять в Таврический сад[374].

Одним из важнейших атрибутов образа Мережковского было огромное распятие, висящее на стене его кабинета (на известной фотографии — рядом с электрическим звонком). С крестом в руке и нимбом над головой изобразил Мережковского Блок на шарже «Люба у Мережковского».

В поэме «Двенадцать» сгорбленный, как вопрос, буржуй стоит на перекрестке, оплакивая старый мир и не видя Христа во вьюге.

В свою очередь, Мережковский, отталкиваясь, по сути дела, от тургеневского тезиса, что в русском мужике «сидит прирожденный „буржуй“», ответил Блоку критикой одностороннего этического «антибуржуйства» «Двенадцати» в историософском трактате «Царство антихриста. Большевизм, Европа и Россия» (1920–1921):

Дух буржуазный таится и в пролетариях. И даже эти «буржуи» новые хуже старых. Дух неуловим, неистребим. Бесконечна война русских чрезвычаек с «буржуйным» духом, — какова же будет война чрезвычаек всемирных? <…> Лакей Смердяков знает это не только вместе с большевиками, но и с «буржуями». Из всех буржуйных бездарностей это главная: общая с большевиками метафизика. Лойд Джордж бранится с Лениным, но милые бранятся — только тешатся. Буржуй — большевик на-изнанку; большевик — буржуй на-изнанку. Не потому ли борьба Европы с большевиками — такая бессильная и бесчестная[375].

Ту же по сути мысль выразила в «частушечном», à la Блок, духе и Зинаида Гиппиус:

Додушив буржуев, сами

Стать хотели буржуями,

Вот те и буржуй:

Паклю с сеном жуй

(Красная звезда, 1919)[376].

Между тем упреки Мережковских Блоку едва ли были справедливы. Критика буржуазности (буржуйства) в поэме распространяется и на «старый мир», и на пролетариев-красногвардейцев (грабителей и убийц Петьки-буржуя), и на оплакивающую крушение своей революционной утопии (Учредительное собрание) либеральную интеллигенцию, и на самого автора, пытающегося разглядеть во тьме Христа. В свое время Б. М. Гаспаров предположил, что в образе буржуя/витии у Блока «проступают черты автопортрета и автопародии». Именно таким осколком старого мира изобразил его в поэме «Хорошо!» Маяковский (автор, не замечавший своей — и бывших «хулиганов»-футуристов — эпистемической буржуазности)[377]:

Солдату

упал

огонь на глаза,

на клок

волос

лег.

Я узнал,

удивился,

сказал:

«Здравствуйте,

Александр Блок.

Лафа футуристам,

фрак старья

разлазится

каждым швом».

Блок посмотрел —

костры горят —

«Очень хорошо».

Кругом

тонула

Россия Блока…

Незнакомки,

дымки севера

шли

на дно,

как идут

обломки

и жестянки

консервов.

И сразу

лицо

скупее менял,

мрачнее,

чем смерть на свадьбе:

«Пишут…

из деревни…

сожгли…

у меня…

библиотéку в усадьбе».

Уставился Блок —

и Блокова тень

глазеет,

на стенке привстав…

Как будто

оба

ждут по воде

шагающего Христа.

Но Блоку

Христос

являться не стал.

У Блока

тоска у глаз.

Живые,

с песней

вместо Христа,

люди

из-за угла[378].

Иначе говоря, в литературно-политическом смысловом поле 1918 года «Двенадцать» является не столько первой «большевистской» поэмой, как утверждали Мережковский и Гиппиус, сколько последним антифилистерским выкриком русского мистико-анархического символизма, переработавшего «антибуржуазную» риторику Герцена и разбуженных им почвенников, народников и модернистов, — эстетической и этической (с тремя подчеркиваниями слова) (авто)провокацией последнего поэта русской либерально-романтической интеллигенции, уходящего с музыкой в ночную мглу.

9. ДЕДУШКА И СМЕРТЬ:

Юношеская сказка Максима Горького в восприятии И. В. Сталина

Он сочинял любовные псалмы

И громко пел: «Люблю, люблю Марию,

В унынии бессмертие влачу…

Где крылия? К Марии полечу

И на груди красавицы почию!..»

И прочее… все, что придумать мог, —

Творец любил восточный, пестрый слог.

А. С. Пушкин. Гавриилиада

Любовь деятельная сравнительно с мечтательной есть дело жестокое и устрашающее.

Ф. М. Достоевский. Братья Карамазовы (подчеркнуто И. В. Сталиным)[379]

1.

К буржуям я еще вернусь в другом кластере этой книги, а сейчас продолжу разговор о литературе и политике. В этой главе я окунусь в самую мглу и постараюсь реконструировать историю одного из самых скандальных идеологических мемов сталинской эпохи, рассматривая его в контексте cоветского мифа о деятельной любви, в основание которого было положено раннее романтическое произведение Максима Горького, неожиданно воскрешенное «вождем народов» в начале 1930-х годов.

В мае 1931 года А. М. Горький опять вернулся в СССР и поселился в предоставленном ему правительством бывшем особняке миллионера С. П. Рябушинского на Малой Никитской. К приезду писателя Наркомпрос РСФСР принял специальное постановление, требовавшее