О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

Она всю выпивает из него.

Два воина, незримо притаившись,

Весь этот хмель любовный видят ясно.

(Пер. В. С. Лихачева, 1910)

«Садово-островная» тема Тассо приобретает особую популярность в модернистскую эпоху. Одной из лучших современных иллюстрацией к северянинской поэзе о принцессах можно было бы назвать версию этой темы, представленную в картине бывшего прерафаэлита Джона Малера Кольера (1850–1934) «Сады Армиды» («The Garden of Armida», около 1899), репродукции которой печатались в начале XX века: четыре очаровательные дамы с разным цветам волос, окружающие молодого красавца во фраке, поднимают в его честь бокал красного вина на пленэре под газовыми фонарями[449].

Остров губительной феи, напоминающей не только об Армиде, но и о шекспировской королеве фей Мэб, занимает важное место на карте «Падучей стремнины». Туда зазывает лирического героя разлучница Дина, околдовавшая его, как Армида Ринальдо:

Не добрая и голубая фея

Владела этим островом, а злая

Коварная, дурманящая разум.

И было имя этой феи — Бред.

И мы подпали под ее влиянье.

Мы покорялись всем ее причудам,

Безвольными игрушками мы стали

Бесчисленных эксцессов развращенной

Жестоко-похотливой феи Бред.

Я был в бреду: мне диким не казалось,

Что женщина, душе моей чужая,

Меня целует судорожно в губы,

Принадлежащие совсем другой.

И с широко раскрытыми глазами,

В которых пышет явное безумье,

Мне говорит: «Хочу тебя! Ты — мой!»

В тот миг мне это диким не казалось

И не могло казаться: в опьяненьи

Разгулом звучно-чувственных эксцессов,

Я потерял способность рассужденья.

Будь проклят остров чувственной колдуньи

И ты, мне адом посланная встреча,

И обольстительная фея Бред!

Из-за тебя я потерял невинность

Своей души, незыблемую верность

Одной, одной! Я спутницу утратил

Незаменимую родную Злату.

Увы, красавицы с именем Инстасса в эпопее Тассо нет (есть христианка Софрония и принцессы Клоринда и Эрминия) и единственное близкое по звучанию слово встречается в пятой песне поэмы — «instanza» («назойливость», «требование»):

Così diceva; e ’l Capitano ai detti

Quel che negar non si potea, concede:

Sebben, ov’ella il suo partir affretti,

In se tornar l’elezion ne vede:

Ma nel numero ognun de’ dieci eletti

Con insolita instanza esser richiede:

E l’emulazion che ’n lor si desta,

Più importuni gli fa nella richiesta.

Сказала; и не может уж Готфрид

Отвергнуть просьбу, слова не нарушив.

Царевны нетерпенье принуждает

Его скорее выборы назначить,

Чего бы так хотел он избежать.

Но каждый домогается попасть

В избранники, и их соревнованье

Становится докучным напоследок.

(Пер. В. С. Лихачева, 1910)

В сорок третьей песне рыцарского «Orlando Furioso» Ариосто использует глагольную форму этого слова «instassi»:

Non perché fosse assai gentile e bella,

né perché sapess’io che sí me amassi,

né per gran don, né per promesse ch’ella

mi fêsse molte, e di continuo instassi,

ottener poté mai ch’una fiammella,

per darla a lei, del primo amor levassi;

ch’a dietro ne traea tutte mie voglie

il conoscermi fida la mia moglie.

Ни великою красою своей и прелестью,

Ни любовью, о которой я знал,

Ни большими дарами, ни посулами,

Никакими настояниями

Не склонить было меня угасить

Малой искры страстного ее жара,

Ибо волю мою одерживала

Мысль о верной моей жене.

(Пер. М. Л. Гаспарова)

Значение «напористая» героине Северянина подходит, но поэт (с его-то образованием) по-итальянски не читал. Между тем чувство языка у него было отменное. Возможно, что паронимически (или даже этимологически) он соотнес это имя с дериватами латинского «instare», среди которых наиболее созвучным Инстассе является «īnstantia» (настояние, требовательность, страстность; отсюда и русское «инстанция» и даже «институция»).

— Кто, кроме Северянина, — риторически спрашивал К. И. Чуковский, — мог бы спеть романс из таких не-романсных слов, как «энергия», «инстанция», «мировой съезд», «окружной суд» и т. д. А у Северянина даже такие слова поют:

Конечно, с Вашею энергией, Вы за инстанцией инстанцию:

Съезд мировой, затем суд округа, потом палата и сенат,

Но только знаете, любезная, не лучше ль съездить Вам на станцию

И там купить билет до Гатчины, спросив в буфете лимонад? (с. 8)

Иначе говоря, иностранное (западное) слово «инстанция» и родственные или созвучные ему слова (instance, instantaneous — мгновенная; упомянем — на дальнем плане — также важный эгофутуристический принцип интуиции, типично северянинскую «интуитту» и даже «стансы») могло породить имя импульсивной навязчивой Инстассы (в таком случае функциональным синонимом последней могла бы быть — позволим себе ономастический эксперимент — «Спонтанна», а антонимом — скучная Констанция, образованная от латинского корня, означающего «постоянная», «стойкая»). Думается, не будет преувеличением допустить, что начальные звуки стремительной соблазнительцы связывались поэтом с ласкающим его воображение словом «институтка» (и также с рифмующимся с ним словом)[450].

Имея в виду эту изысканную родословную, выскажем также предположение, что полнозвучно-претенциозное имя Инстасса является неполной анаграммой слова «истина» (в «скрижалях» эгопоэзии — «Душа — Истина») и полной анаграммой реального имени «Анастасия» («Anastasia», от древнегреч. ἀνάστασις, «анастасис» — воскреcение). Тут открывается простор для «ловли насть» в биографии Северянина. Самая известная и близкая ему — Анастасия Чеботаревская, жена Сологуба, переработавшего «Освобожденный Иерусалим» Тассо во второй части «Творимой легенды» (1909), озаглавленной «Королева Ортруда» (образ Танкреда; здесь же важный для символиста образ «светозарного»)[451], хозяйка салона, организатресса поэзоконцертов Северянина, переводчица пьесы «Принцесса Малэн» Метерлинка и адресатка многих писем поэта, обращавшегося к ней «Светлая Анастасия Николаевна»[452]. Но она явно не подходит для роли настойчивой любовницы Северянина ни по возрасту, ни по почти религиозному отношению к собственному супругу. «Всю жизнь, — вспоминал о ней в конце 1920-х годов поэт, — несмотря на врожденную свою кокетливость, склонность к легкому флирту и болезненную эксцессность, она оставалась безукоризненно верной ему, и в наших духовно обнаженных длительных беседах неоднократно утверждала эта некрасивая, пожалуй даже неприятная, но все же обаятельная женщина: „Поверьте, я никогда и ни при каких обстоятельствах не могла бы изменить Федору Кузмичу“. И я, не очень-то вообще доверявший женщинам, ей