Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон

похоже, находится в процессе отделения от общины иудеев, не принявших Иисуса[562]. Болезненность разрыва проявляется в жестких стратегиях «дистанцирования», которые использует Иоанн. Однако, несмотря на это очевидное неравенство между двумя сообществами, Иоанн никогда не прибегает к магии как к стратегии демонизации Другого. Скорее, он дистанцирует противоборствующую группу в пространстве и акцентирует ее принадлежность миру синагоги, который в Евангелии от Иоанна означает место конфликта и отвержения Иисуса. Он еще больше отдаляет другую группу, называя их евреями. Назвав евреев евреями, Иоанн говорит о том, что его община отказалась от собственной идентификации как иудеев; они больше не считают себя евреями[563].

Евангелие от Луки и Деяния святых апостолов представляют собой разрыв с тремя другими Евангелиями, поскольку в них наблюдается все больший сдвиг в сторону восприятия еврея как Другого, по отношению к которому христиане должны определять себя. Как никакой другой христианский документ прежде, Деяния святых апостолов затрагивают вопросы идентичности; в нем содержится попытка сформулировать христианское самоопределение в свете изменений внутри движения и его растущего успеха среди язычников[564]. Воспринимая служение Иисуса как переломный момент, Лука представляет мировую историю, как ковер, раскатанный в обоих направлениях – в будущее и в прошлое. Христианство играет решающую роль в исполнении Божьего замысла. С самого Адама Лука интерпретирует спасительную весть еврейских пророков как распространяемую через христианство на все человечество. Опираясь на библейскую традицию, Лука пытается понять как популярность христианства среди язычников, так и его неприятие иудеями, сформулировать положения священной истории, в которой обсуждаются отношения церкви с иудаизмом. Он понимает, что Иисус стоит в ряду еврейских пророков, отвергнутых Израилем, и воспринимает разрушение Иерусалима как божественную кару за то, что Израиль отверг Христа[565]. Спасение пришло к язычникам[566].

В этом споре не только за власть, но и за идентичность Лука рассматривает магию как важный атрибут «другого». Например, в Деяниях апостолов Лука изображает неудачи «скитающихся Иудейских заклинателей» (Деян. 19:13) в изгнании злого духа во имя Иисуса и Павла. Но строптивый дух отвечал: «Иисуса знаю, и Павел мне известен, а вы кто?» Хотя Лука избегает здесь терминов magos или goēs, ассоциация магии с контролем над демонами позволяет предположить, что речь идет о магии[567]. В этом коротком рассказе Лука использует стереотипное представление о евреях как о магах, которое, возможно, отчасти проистекает из тайны, в которой они держали имя своего бога. Повторяя этот стереотип, Лука принижает иудейских лидеров, показывая их неполноценными и не имеющими должного авторитета. Он также демонстрирует превосходство христианских экзорцистов и мощь Святого Духа[568]. В отличие от них, евреи выглядят неудачливыми фокусниками, пытающимися украсть технологию конкурента.

Этот инцидент воспроизводит три главных идеи послания Луки: превосходящую силу Святого Духа (признанную даже иудейскими «магами»), авторитет Павла, даже в глазах бесов, когда они не признают других экзорцистов, и неполноценность иудаизма, который вытеснило христианство[569]. Лука использует дискурсы магии и чуда, чтобы опровергнуть иудаизм и подчеркнуть авторитет Павла (который, вопреки утверждениям самого Павла, Лука никогда не называет апостольским)[570]. Комичный ответ демона, например, свидетельствует о легитимности Павла: не всякий может принять имя Христа и начать карьеру экзорциста, как это делают иудеи. Скорее, необходимо иметь божественное поручение от Христа[571]. Таким образом, в повествовании используется магический дискурс, для того чтобы обвинить конкурирующих еврейских чудотворцев, и дискурс о чудесах, чтобы продемонстрировать, что, хотя иудаизм является корнем христианства, он не обладает плодом или цветком, сила которого воплощается в божественном имени Иисуса, когда оно правильно используется теми, кто наделен властью.

Использование этой стратегии двойного дискурса вновь возникает в печально известной истории о Симоне Волхве, который, согласно Луке, удивлял жителей Самарии магическими действиями (tais mageiais), пока не был обращен в христианство миссионером Филиппом (Деян. 8:11). Поскольку в христианских сочинениях Симон тесно ассоциируется с ересями и обвиняется в том, что породил их, я рассмотрю его роль в раннехристианской литературе в следующем разделе, где исследуется использование магического дискурса для споров о власти в христианских общинах.

Сотворение «еретика»: Симон Волхв

Ранние христианские труды свидетельствуют о том, что уже в годы становления христианской истории происходила борьба за авторитет в богословии. И письма Павла, и более идеализированный портрет Павла у Луки свидетельствуют о существовании разногласий и политической борьбы внутри и между ранними церквями. Апокалипсис также свидетельствует о междоусобной борьбе и использовании провидческого авторитета для подтверждения законности позиций одной из сторон[572]. По мере обострения борьбы за власть христиане использовали знакомые риторические стратегии для делегитимации и дискредитации конкурентов и оппонентов не только за пределами церкви (как мы видели выше), но и между самими христианскими церквями. Именно в этом контексте Лука, обвиняющий в магии конкурирующую мессианскую фигуру, стал частью междоусобной борьбы раннего христианства. Согласно Евангелию от Луки, Симон привлек к себе внимание самаритян и был титулован именем, которое порой считают тождественным «мессии»:

Находился же в городе некоторый муж, именем Симон, который перед тем волхвовал и изумлял народ Самарийский, выдавая себя за кого-то великого.

Ему внимали все, от малого до большого, говоря: сей есть великая сила Божия.

А внимали ему потому, что он немалое время изумлял их волхвованиями.

Лука изображает Симона могущественным, но приписывает его духовную харизму магии, что стало уже довольно типичным ходом в деле делегитимации конкурирующих фигур. Он также подрывает авторитет Симона, показывая, как тот пытается купить возможности Святого Духа у Филиппа. Эта печально известная сцена привела к появлению термина «симония», обозначающего получение религиозных должностей путем подкупа, и навсегда заклеймила Симона в истории христианства как заклятого еретика и образцового мошенника. История Симона у Луки служит утверждению превосходства Святого Духа над магией (отождествляемой с сатаной), а также для того, чтобы связать силу Святого Духа с двенадцатью апостолами[573]. Филипп, например, способен творить чудеса и крестить народ в Самарии. Однако его крещение неполноценно – он не передает Духа Святого, такой властью обладают только апостолы, такие как Петр и Иоанн (Деян. 8:14). По словам Луки, именно связь со Святым Духом произвела на Симона самое сильное впечатление и вообще отличала христианство от простой магии.

В течение II века Симон постепенно превращался из опасного аутсайдера в еретика-инсайдера – его назвали «отцом всех ересей» и удостоили сомнительной чести быть первым из «гностиков»[574]. Эта метаморфоза произошла не сразу; Иустин, например, не называет Симона гностиком, но описывает его сотериологическую мифологию в терминах,