О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа. С комментариями - Владимир Иванович Даль

почти шёпотом и вздрогнула, услышав свой голос; но она смело возвышала его и в третий раз проговорила заклинание громко и твёрдо, только потупив глаза. Всё стихло, красавица одиноко и молча сидела за своим прибором, глядела в зеркальце и с видимым напряжением удерживала голову свою постоянно в этом положении.

Прошло несколько времени – и она вдруг вздрогнула. Кто-то стучался у дверей. Дыхание её стало чаще, алый румянец бросился в шею и щеки. Стук усиливался; у отдушины, над гадальщицей, послышались голоса; ветер завывал, собаки залаяли, кто-то стал сильно дёргать и качать наружные двери, смрадный запах, как от жжёной кожи, разнесся по бане.... Груша сидела не шевелясь; виски стучали, дыхание спиралось у неё в груди, которая высоко волновалась.

Наружная дверь бани сильно заскрипела на крюках, как она всегда делывала, когда её не приподымали, отворяя; затем её опять захлопнули. Груша услышала топот, вторые двери пошатнулись – но она потупила взоры и не оглядывалась.... Кто-то ступил раза два и сказал ласковым голосом: «Красавица моя, уточка золотая, сизая голубка, люб ли я тебе?»

Теперь только Груша, обомлев почти по наружности, но сохраняя полную волю и сознание, зачуралась ещё раз потихоньку и взглянула на гостя. Это был ловкий молодой парень, в синей сибирке по колени, подпоясанный алым шёлковым поясом; полосатые шаровары заложены были в сапоги, за поясом голицы, а в руках шляпа со светлой пряжкой и тремя павлиньими перьями. Он умильно глядел на девушку, разглаживая пальцами едва пробившийся ус свой.

Груша глядела на него прямо большими глазами своими, не смигивая, и грудь её сильно колыхалась: на лице её было написано какое-то недоумение, будто она не знала, радоваться ли или плакать.

– Ты похож на Федота, – сказала она мягким голосом, – но ты не Федот?..

– Мало ли Федотов на белом свете, – сказал суженый, – я вот весь перед тобой – гляди, любка моя, голубка моя, да урони ненароком слово ласковое: люб ли я тебе?

– Воля батюшкина, – сказала она тихо и всё смотрела на него во все глаза, бледная как полотно.

– Что батюшка, – сказал тот, – красавица ты моя белолицая, белогрудая, русокосая, – у меня кони готовы – едем?

– Так только сирот круглых у нас берут, – молвила она, – чтоб для почёту отца-матери и кладки не положить.

– А что кладки за тебя? Что запросят, то и положим! Чернобровая моя, за этим не постоим! Никто на селе у вас кладки не даст отцу твоему супротив меня!

– Так поди с Богом, – продолжала она, – когда рожь, тогда и мера; свата пришлёшь – отец-мать рассудят.

– Лебёдушка ты моя, – вскричал суженый и бросился было прямо к ней – она ахнула, сильно вздрогнула и отклонилась назад, но суженый сам отскочил, протянув руки до очерченного круга. – Лебёдушка ты моя, – продолжал он, – заломив руки, – да полно, разжалобись до меня, выдь сюда, поедем! Кони лихие, сани ковром укрыты!

– Да и мне зазорно будет, – продолжала она, успокоившись несколько, – засмеют, застыдят подружки: неужто ты мне ничего не принёс гостинца? Без подарочков от суженого девка замуж нейдёт.

– Говори, павочка моя, за гостинцем ли дело станет. Проси чего хочешь, всё есть, всё готово.

– Сарафан матерчатый, – сказала она медленно и со страхом, – коли не поскупишься, да шубейку штофную на белках, да смотри, на голубеньких, чтобы не стыдно было из-за тебя глаз показать… кокошничек, чтоб было под чем русу косу схоронить, оплакав свою девью красу, как пойду за тебя, своего разорителя.... плать шёлковый, да хоть ниток пяток жемчугу…

Она остановилась, оробев, язык и губы её шевелились, но дух захватило, и голос осёкся: суженый доставал из-под полы, ровно из сундука, каждую вещь, которую она называла, и клал перед нею на приступок полка, довольно ярко освещаемый двумя свечами. Она испугалась, что так поспешно назвала сподряд всё, что приходило ей на ум, потому что ей следовало удержать суженого до вторых петухов, иначе он мог её увезти, и удержать именно заговаривая его спросом подарков; но по два раза нельзя было назвать при этом ни одной вещи. Она знала также, что если осенить украдкою крестным знамением каждой подарок, то он оставался при ней, после того как суженый пропадал; но Груша не решилась на это, потому что считала это грехом и что, сверх того, по рассказу одной знающей старушки, все вещи эти бывают краденые и хозяева легко могли бы опознать на ней своё добро. Ей хотелось только испытать ворожбу и гаданье это, увидать своего суженого и уйти. Но как теперь от него отделаться? Он начинал приставать всё смелее и настойчивее, положил уже на лавку, по новому требованию Груши, несколько денег, коты, поясок златотканый, серьги, перстень, чулочки.... Более она в страхе ничего не могла придумать, стала в ужасе оглядываться, будто искала какого-нибудь спасения, – и суженый, то с ласкою, то с угрозой, приступал всё ближе, укорял её, что он всё исполнил, ему ехать пора, а он без неё не поедет, и протягивал за нею руки.... У неё до этого осталось столько памяти, что она сидела на месте, где зачуралась и очертилась, но голова её шла кругом, она теряла сознание и соображение.... Вдруг увидела она около себя мешок, потянула его к себе и стала давить и щипать петуха, чтобы вымозжить из него спасительный крик; но петух упорно молчал и раз только подал какой-то неверный голос, более похожий на крик преследуемой курицы. Суженый захохотал недобрым смехом, лицо его начинало изменяться, приёмы его делались более смелыми и решительными, слова дерзкими… Бедная Груша взглянула на него и, увидав какую-то перекосившуюся, страшную рожу, до того испугалась, что, вскрикнув, бросилась к дверям и без памяти грохнулась об пол.

Суженый кинулся на неё, как дикий зверь на добычу, задул свечи, а её взял на руки, спешно выскочил с нею из бани, бросился в парные сани, стоявшие на задворье, – и лошади помчали их через конопляник, огород, мимо гумен и в чистое поле. Что бы было с Грушей, куда бы она девалась – не знаю; но в это время вдруг громко закричал петух, сидевший под полстью на одних с ними санях. Вскочив в бане с места, Груша в беспамятстве ухватила с собою мешок с петухом и с ним упала, сжав его судорожно в руках; суженый не догадался, что, усаживая свою Грушу, усаживает с нею вместе и другого, незваного гостя, недруга своего, который и был спасителем её.

Вместе с криком петуха суженого как будто подкинуло из саней на сажень;