История римских императоров от Августа до Константина. Том 1. Август - Жан-Батист Кревье

Еще в молодости Август сочинял против него сатирические стихи, на которые Поллион мудро не ответил, сказав: «Я не пишу против того, кто умеет проскрибировать». Но он никогда не мог унизиться до роли придворного. Его поступки всегда сохраняли дух республиканской свободы, и оба Сенеки сохранили для нас совершенно удивительные примеры этого, в которых мы можем видеть умеренность и терпение Августа.

Тимаген, ритор с большой репутацией, приобрел дружбу императора благодаря остроумию своих бесед. Но он не сумел ее сохранить. У него был опасный талант злословить с большим умом, и он упражнял его против Августа, Ливии и всего дома Цезарей. Остроты, задевающих сильных мира сего, не пропадают даром. Свободный и дерзкий тон придает им цену и заставляет переходить из уст в уста.

Раздраженный такой вольностью, Август запретил Тимагену появляться в своем дворце. Этот ничтожный человек, долгое время бывший рабом, осмелился бросить вызов императору. Он демонстративно противопоставил себя ему, отвечая враждой на вражду, и сжег написанную им историю этого принцепса, как бы в отместку за то, что император лишил его доступа во дворец, а он лишит его плодов своего ума и пера.

Немилость Тимагена не закрыла перед ним двери в Риме: его везде принимали одинаково хорошо. Но Поллион выделился тем, что принял его в своем доме и предоставил ему жилье. Это было тем более примечательно, что до этого он выказывал ненависть к этому злоязычному ритору, так что его дружба к нему началась одновременно с враждой Августа.

Этот добрый принцепс терпеливо сносил и наглость Тимагена, и странность Поллиона. Однажды он лишь сказал последнему: «Вы держите в своем доме дикого зверя». Поллион хотел оправдаться, но Август прервал его: «Наслаждайтесь, мой дорогой Поллион, наслаждайтесь обществом такого гостя». А когда Поллион предложил прогнать его, если император того пожелает, Август ответил: «Как я могу этого желать? Это я вас примирил».

Слова, полные одновременно и соли, и мягкости, которыми Август дал понять, что замечает неправоту Поллиона, но извиняет ее.

Поллион во всех своих поступках был неизменен. Когда Август узнал, что тот устроил пышный пир вскоре после известия о смерти молодого Гая Цезаря, он написал ему, дружески упрекая: «Ты знаешь, как я к тебе расположен, и я удивлен, что ты так мало разделяешь мое горе». Поллион ответил: «Я устроил ужин в компании в тот самый день, когда потерял своего сына Гериуса. Кто вправе требовать от друга большей скорби, чем от отца?»

Этот случай, который он привел, был правдой. Обладая сильным и стойким духом, он противостоял ударам судьбы. Через четыре дня после смерти сына он, как обычно, произнес декламацию (о чем я расскажу позже), и заметили, что его жесты и голос звучали даже энергичнее обычного. Чувствовалось, как он подавлял охватившее его чувство, но полностью владел собой.

Такая твердость духа, безусловно, достойна похвалы. Однако его жесткость и высокомерие, проявлявшиеся в некоторых ситуациях, требовали уравновешивания его выдающимися талантами. Он был воином и заслужил триумф. Гораций называл его «оракулом сената». Что касается литературы и искусств, он охватил их во всем их многообразии и, как я уже отмечал, преуспел во всех жанрах: в красноречии, поэзии, истории. Но главным образом он блистал как оратор и был причислен к лучшим образцам золотого века латинского красноречия.

Он тщательно упражнялся в этом искусстве: часто декламировал и даже первым ввел обычай публичных декламаций перед слушателями. [47] Однако он сохранял достоинство своего положения и, в отличие от профессиональных риторов, стремившихся собрать на свои выступления толпы людей, приглашал лишь небольшой круг друзей.

Сенека Старший обвиняет его в зависти к славе Цицерона и злорадном стремлении его порочить. [48] Тем не менее, в своих «Историях» Поллион отдавал ему должное, и Сенека сохранил фрагмент, весьма почетный для памяти великого оратора. Правда, Поллион не терпел, когда, возвеличивая Цицерона, принижали других ораторов – и в этом он был прав. Некто Секстилий Гена, читая в доме Мессалы свою поэму о смерти Цицерона, начал со строки:

«Deplendus Cicero est, Latiæque silentia linguæ»

(«Я оплакиваю Цицерона, и молчание латинского красноречия»).

Поллион, присутствовавший там, резко встал и обратился к Мессале, не менее знаменитому оратору: «Вы вправе делать в своем доме что угодно. Но я не стану слушать человека, рядом с которым считаюсь немым» – и тут же удалился.

Замечали, что Поллион никогда не работал после десятого часа дня: наступал предел, и никакие занятия или дела его не задерживали. Он даже не читал принесенные письма, чтобы не найти в них повода для умственного напряжения. Оставшиеся два часа до заката и первые ночные часы были строго отведены для отдыха после дневных трудов.

У него был знаменитый сын – Азиний Галл, который своей речью и блестящей жизнью поддержал славу отца, унаследовав и его гордость. Мы видели его консулом в 744 году Рима. Он женился на Випсании, отвергнутой Тиберием, так что его дети стали сводными братьями сына императора. Но это родство не защитило его, а скорее стало причиной ненависти Тиберия, жертвой которой Галл в итоге пал, как мы расскажем в свое время.

От дочери Поллиона у него родился внук, носивший прозвище Марцелл Эзернин. Дедушка с радостью занялся его воспитанием, обнаружив в нем такие способности к красноречию, что видел в нем своего наследника в этом искусстве. Это один из прекрасных примеров отеческой заботы об образовании ребенка в античности. Поллион давал внуку темы для декламаций, а после выступления юноши разбирал его работу, как опытный ритор, отмечая упущения, исправляя ошибки, а затем сам отстаивал противоположную позицию. Труды Поллиона не пропали даром: Марцелл Эзернин вошел в число ораторов. Однако, судя по отсутствию его имени в консульских фастах и редким упоминаниям в истории, он, видимо, не дожил до зрелых лет.

Мессала, о котором я упоминал, ненамного пережил Поллиона. Его характер был совершенно иным – мягким и приятным, в отличие от пылкого и резкого нрава Поллиона. Эта мягкость отразилась и в его стиле, изящном, но не столь мощном. Он также считается одним из великих ораторов золотого века. Но этот блистательный ум, украшенный всеми знаниями, постигло унизительное для человеческой природы угасание. Всегда отличавшийся слабым здоровьем, за два года до смерти он полностью потерял память, так что не мог связать и фразы, забыв в конце даже собственное имя. Таланты ума не более наши, чем блага тела или удача – все зависит от воли Высшего Владыки.

У Мессалы было два сына, оба по имени Мессалин: первый – консул 749 года, второй, добавивший к имени Котта (по материнской линии), часто упоминаемый Тацитом. Последний был недостоин своего достойного отца: низкопоклонный перед сильными, жестокий к слабым, погрязший в разврате, он запомнился лишь изобретением нового блюда, обогатившего римскую кухню.

Я завершу эту книгу событием, касающимся Иудеи и важным для истории религии. Архелай, сын Ирода, унаследовал все пороки отца, но не его достоинства. Сразу после смерти Ирода он проявил тиранию и жестокость, вызвав жалобы иудеев, просивших Августа избавить их от ненавистного правителя и переподчинить непосредственно Риму. Август тогда мало внял их просьбе, утвердив завещание Ирода и отдав Иудею и Самарию Архелаю, но лишь с титулом этнарха (как я уже отмечал), оставив царский титул как награду за мудрое правление.

Архелай был жесток, а иудеи – беспокойны. Через девять лет жалобы возобновились и на этот раз впечатлили Августа. Император приказал агенту Архелая доставить того в Рим. Тот застал правителя на пиру, и тому пришлось немедленно отправиться. После суда Архелая лишили владений и сослали в Вьенн на Роне. Иудея и Самария перешли под