Прорыв - Константин Градов

Он показывал рукой на воду: ни куста, ни вешки, ни пятна, ни единой приметы, за какую мог бы зацепиться человек, пришедший сюда впервые; и когда я просил его сказать, от чего мерить — от гати, от ольхи, от излучины, — он смотрел на меня с тем терпеливым недоумением, с каким смотрят на городского, спросившего, отчего у коровы четыре ноги.

— Да от воды и мерь.

На карте его «тут» всякий раз приходилось ставить в другом месте.

Напоследок я спросил его о главном — можно ли провести тут много народу разом.

Старик подумал и сказал, что провести можно всё, что хочешь, если вести по одному и в светлое время; а ночью и толпой он и сам не пойдёт, оттого что вода ночью стоит иначе, чем кажется.

Одно я из этого получаса всё-таки вынес и записал отдельной строкой: ночью вода тут стоит не так, как кажется, и старик, ходивший здесь сорок лет, ночью в пойму не идёт.

Работа эта оказалась хуже всякой работы, какую я знал на войне, и хуже она была не опасностью, а тем, что в ней нет ни начала, ни конца, ни признака, что ты продвинулся.

Ты стоишь по грудь в воде, которая к полудню нагревается сверху и остаётся ледяной снизу; ты держишь шест; ты слышишь два слова и повторяешь их вслух, чтобы услышал Тарабрин; и так двенадцать часов, из которых сухими бывают полтора.

К третьему дню у всех нас на ногах и на боках сидели пиявки, которых мы уже не считали и не снимали до вечера.

К третьему же дню у меня сошла кожа на ладонях — не от шеста, а от осоки, которая режет не хуже бумаги и которую хватаешь всякий раз, как оступишься.

Ночевали на берегу, в шалашах, и сушили всё у костров в яме, а германец два раза за ночь бросал в нашу сторону по десятку снарядов — не по нам, а вообще, по берегу, потому что берег он тоже когда-то пристрелял.

За четверо суток, с седьмого по десятое июля, мы прошли тремя полосами шесть вёрст и получили числа, которые я привожу здесь так, как они стояли в тетради Тарабрина, потому что переписывать их набело не было ни сил, ни надобности.

Полоса первая, против нашей гати. Твёрдого дна — сто двадцать саженей из четырёхсот. Окон — двадцать девять. Наибольшее сплошное твёрдое место — сорок одна сажень.

Полоса вторая, левая, что на четыреста саженей ниже по течению. Твёрдого — восемьдесят саженей из четырёхсот двадцати. Окон — сорок два. Годного участка нет вовсе.

Полоса третья, правая, на шестьсот саженей выше. Твёрдого — двести десять из пятисот. Окон — семнадцать. Лучшая из трёх, и та требует выйти к ней двумя вёрстами открытого луга, который простреливается с трёх сторон и на котором нельзя ни лечь, ни окопаться.

Иными словами, полторы тысячи человек в цепи по этой пойме пройти не могут никак — ни днём, ни ночью, ни при какой подготовке, ни при какой артиллерии.

Они могут пройти гуськом, по вешкам, поставленным заранее, растянувшись по фронту на версту и по глубине на полторы, — то есть в том единственном виде, в каком пехота перестаёт быть пехотой и делается очередью.

Или по гати, вчетвером в ряд, на пристрелянные сорок саженей.

Или по настилу, который надо положить, а положить его можно только ночью и только под огнём, и на каждую сажень настила нужно четверо рабочих и четыре подводы жердей, каковых жердей на этом берегу нет, потому что весь лес на десять вёрст кругом вырублен ещё австрийцами.

Все три способа означают одно и то же.

Здесь нельзя атаковать. Здесь можно только переправиться — если противник позволит.

* * *

Десятого нас нашли.

Мы работали на правой полосе, в двухстах саженях от гати. Работали долго. Четвёртый час на одном месте.

Осока к десятому июля подсохла и стала реже. Это я должен был учесть. Я не учёл.

Германский наблюдатель разглядел нас с сухого.

Первый снаряд лёг за нами, на гати.

Он отрезал нас от берега.

Второй — правее, в воду.

Разрыв в воде смотрится не страшно. Столб встаёт белый и невысокий. Убивает он не хуже: осколки идут низко, по самой поверхности, и режут человека по животу.

Мы легли. Лежать там нельзя: ляжешь — уйдёшь в торф.

Заикин крикнул, чтоб шли к нему.

Он стоял на твёрдом пятне саженей в пять. Нашли его за полчаса до того.

Мы пошли по одному. По его вешкам.

Дошли трое.

Четвёртым шёл Мохов.

Он пошёл последним. И не дошёл двух саженей.

Что было дальше, я видел с трёх шагов.

Разрыв лёг слева, близко. Его не задело. Его сбило волной и водой.

Он упал не на твёрдое. Он упал рядом.

Он упал в окно.

Мы поняли это не сразу. Человек, упавший в воду, барахтается одинаково и в аршине, и в сажени.

Он ушёл по грудь. Потом по плечи.

Всё это заняло секунд десять.

Верёвка была на нём.

Мы тянули втроём. Она пошла легко.

Слишком легко для человека.

Он выскользнул из неё.

Не потому, что худо завязал: он вязал сам и вязал хорошо. Он снял её через голову.

Он снял её, чтоб не тянуть за собой тех, кто держал.

Никто из нас не мог этого видеть под водой. Я утверждаю это только потому, что верёвка пришла целой и с распущенным узлом.

Дальше были ещё две минуты, о которых мне нечего сказать.

Мы шарили шестами. Мы не нашли.

Найти его там было нельзя: шест в трёх местах ушёл под корку наискось и ни разу не встретил тела.

Германец бил по нам ещё четверть часа. Мы стояли в воде по горло, за кустом ольхи, и считали разрывы. Больше делать было нечего.

Насчитали сорок один.

К берегу вышли в начале седьмого. Вчетвером вместо пятерых.

Вынесли тетрадь Тарабрина, обёрнутую в клеёнку. И три шеста.

Шест Мохова остался там.

Шадрин догнал меня уже на берегу.

— Ваше высокоблагородие. Я его не найду.

— Знаю.

— Я не про нынешний день говорю. Я вообще.

Он находил мины по примятой траве и провод по росе.

Тут находить было не по чему.

* * *

Второго понтонёра, того, что держал верёвку со мной, звали Заикин, и он вернулся целый — мокрый, молчащий, и всю дорогу до берега нёс на