Прорыв - Константин Градов

Тыловой район крупной операции устроен так, что человек, приехавший с передовой полосы, первые часы не верит своим глазам и объясняет себе увиденное неправильно.

Я объяснял его неправильно ровно до вечера.

По левой стороне шли части.

Не остатки, не сводные команды, не маршевые роты, разбавленные выздоравливающими, — а полки, в которых люди шли в ногу — и шли потому, что могли, и в которых первая рота ничем не отличалась от последней.

Роста они были одинакового. Это первое, что бросается в глаза, и первое, чему не веришь.

У нас в команде рост шёл от полутора аршин с вершками до сажени без малого, и так тому и быть: армия берёт кого дают.

Здесь люди в колонне стояли ровной стеной, и стена эта тянулась на версту.

Оркестр играл на перекрёстке.

Настоящий, полковой, с медью, и играл он не марш для парада, а то, подо что удобно идти, — и колонна шла под него, и пыль от неё поднималась ровно, как поднимается только от людей, идущих в ногу.

Я остановил повозку и не трогался с места, покуда не прошёл весь полк.

Прошёл он мимо нас за двадцать две минуты — я засёк, потому что засекать время у меня к тому лету сделалось привычкой вроде дыхания.

Двадцать две минуты — столько же, сколько мы двадцать четвёртого мая брали первую германскую линию на тысячу шагов.

Позади меня на второй повозке молчал Шадрин, и молчание его было тяжелее всякого разговора.

Он воевал третий год, сидел в болоте под Нарочью, ходил за проволоку сто раз и в жизни своей не видел четырёх тысяч человек, одетых одинаково и обутых в целые сапоги.

Лошади.

Про лошадей надо сказать отдельно, потому что по лошадям на войне видно всё.

У нас лошади были обозные, разного роста и разной масти, худые к концу мая до того, что у иных считались рёбра, и мы этим не удивлялись: лошадь на войне живёт хуже человека и умирает раньше.

Здесь под артиллерией шли кони одной масти в упряжке.

Одной масти. Подобранные.

В июле шестнадцатого года, на четвёртой версте от станции, я разглядывал подобранную по масти шестёрку и не мог понять, что чувствую.

К полудню мы обогнали ещё две колонны. После третьей я стал искать сбитые подошвы, потёртые ремни, серые лица — и не находил.

В книжке против этого места я написал одно слово: «зависть». Второе слово понадобилось уже вечером, у колодца.

К вечеру мы стали на ночлег в деревне, занятой обозами, и там открылась изнанка этого блеска, которую днём на дороге разглядеть было нельзя.

Обозы стояли тесно, потому что деревня одна на четыре версты, а частей в ней ночевало столько, что на околице ставили палатки; кухни дымили с четырёх сторон; у колодца — того самого единственного колодца, без которого не обходится ни одна деревня на этой войне, — стояла очередь в полтораста человек, и очередь эта не двигалась, потому что воды в колодце было на треть меньше, чем требовалось.

Я стоял в ней сорок минут вместе со всеми, и за эти сорок минут узнал больше, чем за день на дороге.

Гвардейские обозные ругались так же, как наши, и о том же: что подвод не хватает, что дорога одна, что овса не подвезли третий день и что лошадей поят через раз.

Подобранные по масти кони пили из того же колодца и в той же очереди.

Всё это — новые орудия, подобранные кони, полки в четыре тысячи, оркестр на перекрёстке — собрано сюда не по чьей-то прихоти и не для красоты.

Собрано это затем, что здесь решили ударить всерьёз.

И значит, всё это будет истрачено.

* * *

В штаб я явился шестого июля утром и провёл там четыре часа, из которых три просидел в приёмной.

Это не было пренебрежением. Это было обыкновенное устройство большого штаба: у них шло сосредоточение, и всякий, кто входил в дверь, был важнее приезжего подполковника с предписанием «для дачи указаний».

Принял меня в конце концов полковник Генерального штаба, человек лет сорока, безукоризненно вежливый и очень быстрый.

Он прочёл предписание, посмотрел на меня и задал первый вопрос, который был единственно правильным:

— Что вы умеете такого, чего не умеем мы?

Я приготовил на этот вопрос длинный ответ и не стал его говорить.

— Считать, господин полковник.

— Что считать?

— Шаги, минуты, людей на горловину, время перехода батареи. Всё, что можно измерить до дела, а не после.

Он подумал секунды три.

— Хорошо. Дальше.

Дальше я говорил двадцать минут, и говорил не про доблесть и не про порядок вообще, а про три вещи: про ширину прохода, про перенос огня и про то, что позицию берут за минуты, а держат часами.

Он слушал внимательно и не перебил ни разу.

Когда я кончил, он сказал:

— Всё это верно. И всё это, подполковник, у нас лучше вашего.

Он не хвастал. Он положил передо мной бумагу — обыкновенное наставление, отпечатанное, с приложениями, — и я прочёл в ней за пять минут то, до чего шёл полгода.

Ширина прохода. Расчёт волн. Обязанность закрепления. Двойная связь.

Всё это стояло там чёрным по белому и было расписано подробнее и грамотнее, чем в моих тринадцати пунктах.

— Тогда я не понимаю, зачем я здесь.

— Затем, что мы это знаем, а вы это делали, — сказал полковник. — Разница между «знаем» и «делали» на бумаге не видна вовсе, а на местности стоит батальона.

Тут он был прав, и я это признал.

Дальше он сделал то, чего я не ждал: спросил, что в их наставлении неверно.

Я попросил четверть часа и прочёл его целиком, а потом назвал три места.

Первое. В расчёте времени на подход не заложено то, что человек с грузом на подъёме идёт вдвое медленнее, чем налегке по ровному. У них стояло общее число, у меня — два разных.

Второе. Про закрепление сказано «немедленно по овладении», и не сказано, кем. У меня на это отряжается треть людей, которым запрещено стрелять, и в наставлении такого запрета нет.

Третье, и главное. Ни в одной строке не сказано, что порядок сам становится известен противнику и что рисунок надо менять по сроку.

Полковник записал все три. На третьем перестал писать.

— Это у вас откуда?

— С седьмого июня, господин полковник. Двадцать девять убитых.

Он