Прорыв - Константин Градов

И всё-таки я его вёл — и веду поныне.

Единственное, что примиряет меня с этой арифметикой, — вторая её половина, которую Михеев тоже посчитал, хоть я его и не просил.

За те же двадцать два дня по нашему участку не отдано обратно ни пяди.

Из семи мест в корпусе, где взяли германскую полосу, к середине июня держат три.

Одно из этих трёх — наше.

Второе — то, где стоит рота, принявшая у нас узел с распиской на девятнадцать дощечек.

Третье — там, где начальствует человек в очках с примотанной дужкой, у которого от команды осталось двадцать семь человек и который получил от меня одну страницу про подноску.

* * *

Предписание я дочитал только в дороге, на второй версте, когда повозка вышла на ровный участок и мелкий писарский почерк в нижней части листа перестал прыгать перед глазами.

Внизу, там, где обыкновенно пишут маршрут, стояло:

«Следовать через станцию Ровно, далее — по указанию коменданта станции».

И всё.

Ни армии, ни участка, ни конечной станции. Ровно было не назначением, а местом, где мне должны были назвать назначение, когда оно появится.

Я знал только, что меня вызывают на север и что там готовят атаку укреплённой полосы. Этого было достаточно, чтобы понимать одно: чем крупнее удар, тем меньше в нём значат тринадцать пунктов.

На пятой версте мы обогнали колонну — пехотный полк, шедший в ту же сторону, только пешком.

Шли они хорошо, но шли уже давно: сапоги белые от пыли до колена, лица одинаковые, разговоров нет.

Я ехал вдоль колонны шагом. В какую-то минуту люди в счёте исчезли; вместо них пошли ходы подноски, дощечки и запасные старшие: кто примет роту, когда ляжет командир, кто найдёт воду, кто повернёт людей в темноте без крика и кто удержит остаток строя до рассвета, если помощь не придёт к назначенному часу и патроны останутся позади.

Ни на один из этих вопросов я ответа не знал и знать не мог.

И тут же понял, чем на самом деле кончится моя командировка.

Меня везут туда, где таких полков будет двадцать. И я привезу им тринадцать пунктов, две книжки и трёх человек, считая себя.

Тарабрин ехал рядом на второй повозке и записывал вёрсты.

Шадрин сидел сзади, положив ножницы под правую руку, и смотрел не вперёд, а назад — на дорогу, по которой мы ехали, и на то, что от неё оставалось за спиной.

Я спросил, чего он там высматривает.

— Приметы, ваше высокоблагородие.

— Какие приметы? Мы по дороге едем, не по нейтральной.

— Обратные, — сказал Шадрин. — Чтоб дорогу назад знать.

Проговорил он это буднично, будто речь шла о наряде.

Фразу эту я вспоминал после много раз — и в июле, и в августе, и особенно однажды в сентябре, когда обратной дороги не оказалось вовсе.

Глава 13

Другой фронт

До Ровно мы ехали двое суток и приехали пятнадцатого июня.

Дальше дороги не было. Комендант поставил на предписании число, отвёл нам угол в станционном бараке и велел ждать нового маршрута. Девятнадцать дней я числился при нём командированным без назначения: проверял по его просьбе время разгрузки эшелонов, считал подводы у пакгауза и каждое утро спрашивал, не пришла ли бумага. Бумаги не было.

Четвёртого июля она пришла. Внизу стояло новое слово: Ковель.

В тот же день перед нами открылась другая война.

Разница открылась не на позиции и не в штабе, а на станции, и открылась она в первые же четверть часа после того, как комендант прочёл новый маршрут.

Станция была забита.

Я видел забитые станции всю войну: в четырнадцатом под Варшавой, в пятнадцатом при отходе, в шестнадцатом на Западном фронте. Забитая станция военного времени выглядит одинаково — теплушки, солома, шинели на перроне, бабы с варёной картошкой, часовой у пакгауза.

Эта была забита иначе.

На путях стояли эшелоны, каких я не видел с четырнадцатого года: платформы с новыми орудиями под брезентом, вагоны с лошадьми — не обозными клячами, а строевыми, крупными, в хорошем теле, — и классные вагоны с офицерами, ехавшими не на позицию, а к месту сосредоточения, что совсем не одно и то же.

Тарабрин стоял на перроне и считал.

Он считал вагоны, как считал у нас подводы: другого способа понять место у него не было.

— Ваше высокоблагородие. Сорок один вагон за час. И это только с той стороны.

Сорок один вагон в час.

У нас за такое же время по дороге проходило двадцать подвод, и я считал это цифрой, о которой надо доносить наверх.

Здесь за час проходило сорок эшелонных вагонов, и никто на них не смотрел.

Комендант станции — усталый капитан с красными веками — выслушал моё предписание, поставил отметку и объяснил дорогу тремя фразами, из которых первая была: «Держитесь правой обочины, по левой идут гвардейские колонны».

Из Ровно мы выехали на другой день, потому что попутной подводы в нужную сторону не нашлось до вечера, а идти двенадцать вёрст пешком с вещами Тарабрин мне не позволил — он выразился иначе, но смысл был этот.

Ночевали мы в станционном бараке, среди чужих людей, и там мне впервые довелось услышать, как в тылу говорят про Ковель.

Говорили о нём как о деле решённом.

Двое пожилых чиновников интендантского ведомства обсуждали, когда откроется движение до Ковеля и во что обойдётся починка станции, и обсуждали не «если», а «когда»: по их расчётам выходило, что к концу июля.

Третий, помоложе, в форме земского союза, спросил, не рано ли считать.

— Так ведь сила какая идёт, — сказал первый. — Вы поглядите, что везут. Такой силы под Ковелем сроду не бывало.

И это была чистая правда. Сила шла.

Гвардейские колонны.

Слово это я слышал последний раз в четырнадцатом году, и слышал его тогда так, как слышат про соседнюю губернию: где-то есть гвардия, она стоит в столице и на войну ходит отдельно от нас.

Теперь она шла по левой обочине той же дороги, по которой ехал я.

* * *

Дорога от станции на север заняла у нас ещё сутки, и вот эти сутки я вспоминаю целиком: за всё время войны ничего похожего мне не попадалось ни до, ни