Прорыв - Константин Градов

Под утро он задал вопрос, ради которого, кажется, и молчал полночи.

— На сколько вы уезжаете?

— В предписании стоит: до особого распоряжения.

— Стало быть, не знаете.

— Не знаю.

Он подумал и задал второй вопрос, который был вдвое труднее первого.

— Ваше высокоблагородие. Ежели меня убьют — кто примет?

Мы сидели и разбирали это ещё час, и разобрали до конца: кто после Турова, кто после того, кто после Турова, и что делать, если не окажется никого.

Такой разговор ведут раз в жизни и после него спят плохо.

Под конец, уже в четвёртом часу, Туров отложил карандаш и спросил то, чего в списках не было.

— Ваше высокоблагородие. А что мне отвечать людям?

— На что именно?

— На «куда его дели». Они спросят. Не завтра, так через неделю.

Я подумал.

Правды тут было три, и все три годились.

Первая: командирован в распоряжение чужого штаба, до особого распоряжения. Это сухо и верно.

Вторая: поехал давать указания на другом направлении. Это тоже верно и звучит важно.

Третья: наверху прочли бумагу и решили, что человек, написавший её, пригодится там, где идёт главный удар.

— Скажите первое. Второе они додумают сами, а третье им знать незачем.

— Отчего же?

— Оттого что третье означает, что я уехал не по своей воле, но и не против неё. А такие вещи объяснять солдату — только зря его тревожить.

Туров записал и это, и что он им сказал на самом деле, мне неизвестно.

* * *

Последнее, что я сделал перед отъездом, было делом, о котором я после вспоминал чаще всего.

Я обошёл кузницу.

Сысоев работал левой рукой и культёй правой кисти, обмотанной так, что можно было упереть. Он делал скобы — простые железные скобы для крепи, которых у нас никогда не хватало.

— Сколько выходит за день?

— Тридцать. Было шестьдесят.

Сказано это было без жалобы и без вызова — просто число, как называют вес.

— Тридцать — это хорошо.

— Это плохо, ваше высокоблагородие. Но это тридцать.

Я велел Турову ни при каких обстоятельствах не отдавать кузницу и не переводить Сысоева в строй, даже если он попросит сам.

Особенно если попросит сам.

Уехал я тринадцатого в девятом часу утра.

Взял с собой двоих.

Тарабрина — оттого что то, зачем меня зовут, нельзя показать словами, а только числом, и числа эти считает он.

Шадрина — оттого что ни одного указания по подготовке атаки нельзя дать, не посмотрев на местность своими глазами, а мои глаза не годятся: я вижу то, что понимаю, а он видит то, что есть.

Оба восприняли это по-разному.

Тарабрин собрался за четверть часа и всю дорогу до штаба ехал молча, держа обе книжки под шинелью.

Шадрин попросил разрешения взять с собой ножницы.

— Куда мы едем, там резать не придётся, — сказал я. — Там нас будут слушать.

— Так я на всякий случай, ваше высокоблагородие.

Ножницы он взял.

Третьим я хотел взять Ковтуна и не взял.

Разбирал я это полночи и решил так: Ковтун — единственный человек в команде, который умеет заставить сто человек копать ночью то, чего они не понимают. Турову без него не удержать участка.

А то, зачем зовут меня, Ковтун не покажет. Он умеет делать, а не рассказывать.

Я сказал ему это прямо, потому что скрывать было бы хуже.

Он выслушал, помолчал и ответил тем, чем отвечает всегда, — работой.

— Тогда я вам к отъезду крючья соберу, — сказал он. — Четыре штуки. Там, куда едете, небось тоже проволока.

Крючья он собрал и уложил сам, в мешок, обёрнутыми в тряпьё, чтоб не звенели.

Ночью перед отъездом я не спал вовсе и часа в четыре вышел наружу.

Позиция спала так, как спит всякая часть после трёх недель боёв: не тихо, а вполголоса. Где-то стучали, где-то кашляли, у кухни звякало.

За поворотом, у столба с сорока одной фамилией, сидел человек.

Это был Михеев. Он сидел на ящике, положив на колени раскрытую книжку, и ничего в неё не писал — просто сидел.

Я подошёл и сел рядом.

Мы просидели так минут двадцать и за эти двадцать минут не сказали друг другу ни слова.

Потом он закрыл книжку и сказал одно:

— Двадцать девять из ста семидесяти четырёх, ваше высокоблагородие. Я нынче трижды пересчитывал. Сходится.

И ушёл спать.

Провожать нас никто не строился, потому что строй в такое время суток и в такой обстановке — вещь неуместная, и Туров это понимал.

Вышло иначе.

Когда мы шли к дороге, люди, работавшие вдоль хода, поднимались и стояли, покуда мы не проходили мимо. Не по команде и не разом — каждый у своего места.

Ковтун поднялся, опершись на лопату. Зотов вынул соломину. Сысоев поднял здоровую руку.

Сорока стоял у поворота и, когда я поравнялся, сказал одно:

— Возвращайтесь, ваше высокоблагородие. А то мы тут без вас порядку не удержим.

Он сказал это ровно тем голосом, каким шутит, и не пошутил ни разу.

Михеев дошёл со мной до самой дороги и на дороге отдал последнее — сложенный вчетверо лист.

— Это что такое?

— Счёт. От плацдарма и по нынешний день. Убитых, раненых, выбывших, пополнения. Я подумал, вам там пригодится.

Я развернул его уже на дороге.

Сто семьдесят четыре вышли на плацдарм двадцать второго мая.

За двадцать два дня убито сто двенадцать. Ранено и отправлено в тыл сто сорок один. Возвращено в свои части, передано на другие участки, выбыло по болезни и пропало — сто восемнадцать. Принято пополнения триста восемь.

В строю на тринадцатое июня — сто одиннадцать.

Из тех, кто вышел на плацдарм двадцать второго, живых и в строю — двадцать девять.

Двадцать девять из ста семидесяти четырёх.

Я стоял с этим листом на дороге, и мимо шли подводы, и на четвёртой из них кто-то пел — не громко и не хорошо, а так, как поют в дороге, чтобы не молчать.

Двадцать два дня.

За двадцать два дня мы взяли германскую первую полосу, удержали её, взяли передовую линию на гряде, взяли узел на бугре и удержали его дважды, и вся эта земля вместе взятая составляет полторы версты по фронту и версту в глубину.

Полторы версты на сто двенадцать убитых.

Я знаю, что такие счёты вести нельзя, и знаю, отчего нельзя: потому