Прорыв - Константин Градов

Зотов сказал: машины. Обе можно снять и поставить на новые места до рассвета, хотя площадки будут хуже.

Туров сказал: места сбора. Их можно назначить другие, но это придётся вбивать людям по одному, и к утру половина всё равно побежит к старым, потому что учили четыре месяца.

Тарабрин сказал: цепи подноски. Их менять нельзя — ходов всего два, третьего нет и рыть некогда.

Михеев не сказал ничего. Он сидел и считал, и когда я его спросил, он ответил тем, чем отвечает всегда.

— Сто восемьдесят четыре человека в строю, ваше высокоблагородие. Ежели ночью переставлять всё разом, к утру половина не будет знать, куда бежать.

Михеев положил карандаш поперёк списка. До рассвета оставалось меньше пяти часов. За это время можно было переменить всё на бумаге или две-три вещи в людях.

Тропы — переменить. Машины — переставить. Места сбора — назначить новые, но старые не запрещать, а поставить у старых по два человека с гранатами.

Цепи подноски оставить как есть, потому что деваться некуда.

Сверх того я приказал одну вещь, которая ничего не стоила и которая одна из всего списка сработала полностью.

Двадцатую дощечку — ту, с эстафетой, — сняли, а вместо неё повесили новую, и на ней Тарабрин написал три строки, продиктованные мною слово в слово:

«Порядок знает и он. Гляди, где тебя ждут».

Люди прочли её ночью, при фонаре, и не поняли.

Туров начал не с дощечки. Он поднял первую смену и повёл её к новой воронке, назначенной вместо старого места сбора.

— При огне куда?

— Ко второму повороту, господин поручик.

— Уже нет. Сюда.

Люди смотрели на новую воронку, потом на него. В старой были нары в боковой нише, котёл с водой и связка запасных лопат. В новой стояла вода по щиколотку и пахло свежевырытой глиной. Назвать её местом сбора было можно; поверить — труднее.

Туров заставил каждого войти, коснуться ладонью откоса и выйти другой стороной. Тарабрин ставил против фамилии чёрточку. На одиннадцатом человеке Туров попробовал объяснять только словами, но следующий, разбуженный через десять минут, снова показал в сторону старого поворота. Тогда повёл ногами и больше не сокращал.

Сорока взял вторую смену. Он не стал говорить про разведку и книжку.

— Германец нашу старую яму уже себе в тетрадь занёс, — сообщил он. — Кто туда побежит, того он примет за грамотного и выдаст каждому по снаряду. А мы нынче люди тёмные. Ходим в новую.

Молодые засмеялись. Старые сняли с крючьев сумки и перенесли их в новую воронку. Когда предметы переехали, место стало настоящим быстрее, чем от приказа.

К половине третьего Тарабрин принёс список. Возле двадцати фамилий стояли две чёрточки: эти не только дошли, но и без подсказки вернулись к новому месту из разных концов узла. Возле остальных была одна.

— Ещё раз вести? — спросил Туров.

До рассвета оставалось полтора часа. Надо было успеть снять машины и натаскать ветошь на ложные тропы.

— Некогда. Идите дальше.

Список с двадцатью двойными чёрточками остался у Тарабрина.

Утром поняли все.

К четырём часам утра всё, что было решено, сделали — кроме последнего.

Ковтун со своими пробил две ложные тропы и разбросал по ним ветошь и обрывки мешков. Зотов снял обе машины и поставил их на новые места, худшие, но не отмеченные ничем. Туров обошёл людей по одному и вбил новые места сбора — обошёл всех сто восемьдесят четыре человека за три часа, и я так и не понял, когда он в ту ночь спал.

Цепи подноски остались прежними. Других ходов не было.

По ним он и ударил.

* * *

Германец начал в пять сорок.

Не по позиции.

Первые пять минут я не понимал, куда он бьёт.

Потом понял.

Воронка у второго поворота. Там место сбора.

Вход в первый ход. Там цепь подноски.

Площадка левой машины — той, которую Зотов ночью снял.

Кустарник у выхода из лощины, где сходятся обе тропы.

Ни одного снаряда по брустверу.

Ни одного по блиндажам.

Он бил не по окопу. Он бил по нашему порядку.

Двадцать минут.

Из этих двадцати минут первые семь мы потеряли больше людей, чем за всю ночь четвёртого.

Первый снаряд лёг у воронки второго поворота. После третьего туда прибежали шестеро из левой смены: пригнувшись, с лопатами, точно на вечернюю проверку. За ними ещё трое.

Четыре месяца при обстреле они собирались здесь.

Новых мест сбора, назначенных Туровым ночью, держались двадцать человек из ста восьмидесяти четырёх — те, кому он объяснил лично и кто успел проговорить это вслух.

Остальные побежали, куда учены.

К десятой минуте Ковтун начал разгонять людей с воронки руками — не командой, а физически, беря за плечо и толкая в стенку хода.

Первого он вытолкнул в боковую нишу. Второй вырвался и полез обратно: у воронки оставалась его связка, и человек под огнём сперва держится за своих, а уже после за приказ. Ковтун догнал его, сорвал сумку с плеча и швырнул в нишу; человек полез за сумкой.

Третьему Ковтун ничего не объяснял. Прижал к стенке, дождался разрыва, провёл до нового места и там сунул в руки чужую лопату. Тот начал расширять откос. Через минуту рядом копали ещё двое.

Так новое место сбора наконец стало местом: не от ночного приказа, а оттого, что там появилась работа.

Я лежал в перегородке у поворота и считал разрывы по местам, а не по времени. После воронки германец перенёс на вход первого хода; после входа — на кустарник, где сходились тропы. Очерёдность совпадала с очерёдностью в моей книжке.

В шесть ноль пять огонь ушёл в глубину.

И тогда пошли.

Обе гренадерские партии — по обоим ходам сразу.

Не по верху. Ходами.

Тем самым, по которым мы носим гранаты.

Первая партия дошла до второй перегородки за минуту.

Вторая — до первой.

Дальше — то, чего у нас не было ни двадцать пятого, ни четвёртого.

Они шли не толпой и не гуськом. Они шли двойками: первый с гранатой, второй с мешком.

Мешок — чтобы забить перегородку. Граната — чтобы за неё бросить.

Так делаем мы.

Так теперь делали они.

* * *

Перелом пришёл на восьмой минуте.

Не оттого, что мы храбрее.

Оттого, что Туров бросил книжку.

Буквально. Он вылез наверх.

Туда, где по