Прорыв - Константин Градов

Значит, батарея нужна не для взятия, а для того, чтобы утром, когда германец пойдёт обратно, было чем накрыть лощину, — и позицию ей надо занять заранее, а не догонять нас потом.

Всё это я сообразил не потому, что стал умнее, а потому, что накануне заплатил одиннадцать человек за слово «ориентировочно».

Я отдал бумагу Тарабрину и велел позвать Ковтуна и Зотова.

Тарабрин прочёл приказ через моё плечо и спросил единственное, что в нём было важно для дела:

— Трое суток — это считая нынешнюю ночь?

— Считая.

Он посчитал по пальцам и сказал, что тогда на подготовку у нас двое суток и две ночи, а не трое, и что это надо сразу написать на дощечке, покуда никто не начал считать иначе.

Дощечку он сделал в ту же четверть часа и повесил у входа в мою землянку.

«Узел. Срок — до вечера четвёртого. Ночей — две».

За окном к тому времени стемнело, и в темноте на нашей стороне оврага скрипели колёса: это шли к нам ночью подводы со снарядами для батареи, которая днём опоздала.

Их было девять. Я сосчитал по скрипу, не выходя.

Глава 10

Узел

Туров вернулся второго июня, на девятый день после ранения, и вернулся сам, без выписки.

Он приехал на попутной двуколке, соскочил с неё у кузницы и первым делом пошёл не ко мне, а к своей второй партии, которой у него уже не было.

Он это знал. Но всё равно пошёл туда сперва.

Ко мне он явился через час, в чужой шинели, с наглухо залепленной левой щекой и с бумагой

— Свидетельство, — сказал он. — Годен к строевой без ограничений.

Я прочёл.

Свидетельство было настоящее, с печатью, и в нём стояло «годен», а ниже, помельче, приписка врача: «при условии освобождения от земляных работ на две недели».

— Приписку читали?

— Читал, ваше высокоблагородие.

— И что?

— И то, что земляных работ у нас две недели не будет, — сказал он совершенно серьёзно. — Будет узел.

Спорить я не стал по двум причинам.

Первая: он был прав насчёт работ.

Вторая, и главная: у меня в тот день на сто девяносто человек приходился один офицер, и этим офицером был я.

Один офицер на сто девяносто человек — это значит, что всякое дело, которое нельзя поручить унтеру, делаешь ты сам; а таких дел за сутки набирается больше, чем часов в сутках, и потому часть из них ты не делаешь вовсе и после узнаёшь об этом от германца.

Унтеры у меня были хорошие. Ковтун вёл земляную работу лучше всякого сапёрного офицера. Зотов держал машины. Михеев считал. Тарабрин писал и водил партию.

Но подписать донесение, отказать дивизии, спорить с корпусом о снарядах, отвечать за то, что сто девяносто человек делают на германской стороне, — этого унтер не может не потому, что не умеет, а потому, что ему это не по чину, и всякий, кто хоть раз пробовал переложить такое на унтера, кончал тем, что унтера отдавали под суд за чужое решение.

Так что Туров со своей залепленной щекой был мне нужнее, чем две батареи.

Я взял у него свидетельство, прочёл приписку вслух, сложил и отдал обратно.

— Спрячьте. И чтоб я его больше не видел.

— Так точно.

— Земляных работ вам две недели не будет. Будет узел.

Он усмехнулся одной половиной лица — вторая была залеплена — и пошёл принимать людей.

* * *

Задачу на узел я разбирал двое суток, и разбирал не так, как разбирал бы месяц назад.

Месяц назад я начал бы с проволоки.

Теперь я начал с батареи.

Всякая задача, если разбирать её по-старому, начинается с того, что стоит впереди: с проволоки, с гарнизона, с числа машин, — и это правильный порядок ровно до той минуты, покуда ты не заплатил однажды одиннадцать человек за то, что позади тебя нет артиллерии; после такой платы порядок разбора переворачивается сам собою и уже никогда не встаёт обратно.

Поэтому первые сутки из двух отпущенных ушли у меня не на узел, а на три версты земли за нашей спиной, где надлежало встать батарее, и на то, чтобы отыскать в этих трёх верстах место, до которого дотянется провод, и от которого будет видно лощину, и куда пройдут передки, не сев осью на первом же перерезе.

Свиридов встал на новую позицию третьего числа к полудню — за полтора суток до дела, а не следом за пехотой. Позицию мы выбирали вместе, и выбирали по одному признаку: чтобы от неё до узла хватило провода.

Провода хватило с запасом в двести шагов. На это ушло двое суток возни, одна выпрошенная у корпуса катушка и трёх испорченных отношений с соседями по тылу, у которых мы эту катушку, по совести говоря, отняли.

Задачу на перенос огня в глубину я записал первой, а не четвёртой.

«По взятии узла — заградительный по лощине и по обоим ходам, немедленно, без запроса, до особого приказания».

Наблюдателя посадили не сзади, а сбоку — на нашем плацдарме, откуда узел виден в профиль. Оттуда он не увидит, что делается в самом узле, зато увидит лощину, из которой пойдут.

Второго же числа мы сделали ещё одну вещь, которой прежде не делали никогда и на которую ушло полдня работы восьми человек: положили запасной провод.

Второй, отдельный, по другой дороге — не вдоль хода сообщения, где его перебьёт первым же разрывом, а низом, по краю оврага, крюками к кустам, с петлями через каждые полсотни шагов, чтобы при обрыве было что срастить.

Восемь человек ползали с ним полдня, и Михеев ворчал, что провод у нас один на всю армию и что за него спросят.

Спросили через сутки. Я ответил: провод стоит рубль восемьдесят, а посыльный бежит двадцать шесть минут.

Ночью третьего мы проверили обе линии сразу: телефонист сидел на плацдарме и говорил в трубку, а второй телефонист на батарее записывал, что слышно.

Слышно было хорошо по обеим.

К вечеру третьего у меня впервые за всю войну было расписание, в котором артиллерия стояла раньше пехоты.

Разведку вели три ночи подряд.

Шадрин с двумя охотниками промерил подходы и принёс числа, которые Тарабрин записал и свёл в одну табличку — не мою, а свою, потому что