Прорыв - Константин Градов

От нашего третьего плацдарма до проволоки узла — двести восемьдесят шагов. Из них сто двадцать по низине, где не видно, и сто шестьдесят по открытому подъёму.

Проволока двумя рядами, колья вбиты в каменистый грунт неглубоко: Шадрин расшатал два и оба вернул на место, чтобы не заметили.

Гарнизон — тридцать четыре человека по счёту смен, две машины, из них одна на левом углу, вторая внутри, в яме.

Смена приходит в час ночи. К трём у них тихо.

Секретов два: один перед проволокой в воронке, второй у левого угла.

Всё это добывалось три ночи подряд, и во вторую ночь Шадрин чуть не попался — германец из воронки услышал его и просидел, глядя в его сторону, сорок минут, и Шадрин все эти сорок минут пролежал не двигаясь — шестнадцать шагов, не больше.

Про третью ночь стоит сказать отдельно, потому что она дала нам главное.

В третью ночь Шадрин не пошёл к проволоке вовсе. Он пролежал шесть часов за левым углом, у самого их хода в тыл, и просто слушал.

Он вернулся и доложил четыре вещи, из которых три были известны, а четвёртая переменила весь расчёт.

Первое: смена приходит в час, как и считали.

Второе: идёт она одним ходом, тем самым, у которого он лежал.

Третье: сменившиеся уходят не сразу, а сидят с четверть часа — курят, разговаривают.

Четвёртое: перед сменой, минут за десять, из узла выходит один человек и идёт по ходу назад — и возвращается уже со сменой.

— Кто такой?

— Не знаю, ваше высокоблагородие. Ходит всегда один и тот же, я его по шагу узнал. Хромает на левую.

Хромающий на левую был их старший, и ходил он встречать смену, как ходят все старшие во всех армиях, — чтобы принять доклад раньше, чем его примут наверху.

И вот эти десять минут, когда старший ушёл, а смена ещё не пришла, и были той минутой, в которую мы вошли.

— Хорошо, что он молодой. Старый бы кинул гранату наугад.

* * *

Ночь на четвёртое стояла тихая. Низкая облачность закрыла луну, и в этом ненадёжном мраке нам предстояло пройти триста шагов до узла.

Выходить назначили в половине первого, чтобы взять узел до смены.

Перед выходом я обошёл всех, кто шёл, и это заняло час, потому что шло сто двенадцать человек тремя группами.

Первая группа — сорок человек, Туров. Задача: левый угол, машина в углу, ход в тыл.

Вторая — сорок два, я. Задача: фронт, вход через проволоку, сам узел.

Третья — тридцать, Ковтун. Задача: не драться вовсе, а идти следом с мешками, инструментом и досками и с первой минуты закреплять то, что возьмут.

Ковтуну я объяснил это парой фраз…

— Стало быть, мои не воюют вовсе?

— Ваши работают под огнём. Это хуже, чем воевать, и вы это знаете.

— Знаю, — сказал он. — Я про то, что люди обидятся.

Об этом я не подумал.

Ковтун подумал — и решил сам: он взял в свои тридцать восьмерых из тех, кто уже дрался двадцать пятого на стыке, и поставил их старшими над остальными.

— Эти не обидятся, — объяснил он. — Эти знают, за что мешок носят.

К полуночи все трое старших знали своё наизусть, и я в последний раз прошёл по группам, спрашивая не «понял ли», а «что делаешь, если».

Что делаешь, если Турова убьют. — Принимает Ветлугин, вторая связка слева.

Что делаешь, если ход завален. — Собираемся у воронки, вторая примета — сломанная жердь.

Что делаешь, если германец пойдёт раньше, чем мы закрепимся. — Ложимся за мешками и держим три минуты, покуда не ляжет наша.

Такой опрос занимает вдвое больше времени, чем объяснение, и стоит того ровно вдвое.

Дощечки перевесили в тот же вечер, и на новых стояло вот что.

«Взяли — не гнаться. Стой и копай».

«Мешки — от воронки. Двадцать четыре».

«Тревога — три свистка. Ложись, бьют наши».

Тарабрин пришёл ко мне за полчаса до выхода с книжкой под мышкой и с лицом человека, который собирается спорить со старшим.

— Ваше высокоблагородие. У вас в расчёте на подход двадцать минут.

— Двадцать две.

— Мало. — Он положил книжку на ящик и повернул ко мне. — Я мерил трижды. По низине сто двадцать шагов ползком — это восемь минут, если не спешить. По подъёму сто шестьдесят — это ещё четырнадцать, потому что там камень и надо тише. Итого двадцать две только до проволоки. А проволока?

Я посмотрел на его цифры.

Он был прав, и ошибка была не в арифметике, а в том, что я посчитал подход до проволоки и забыл посчитать саму проволоку.

Два ряда, крюками, двумя парами — семь минут при удаче, двенадцать при неудаче.

— Тридцать четыре минуты, — сказал я. — Значит, выходим не в половине первого, а в двенадцать.

— И ещё одно, — сказал Тарабрин, не убирая книжки. — Ежели выйдем в двенадцать, придём к их смене впритык. Смена в час.

— Придём к смене нарочно.

Он не понял.

— Смена — это когда одни уходят, а другие ещё не встали по местам, — сказал я. — Двадцать минут во всяком гарнизоне мира никто ни за что не отвечает.

Тарабрин записал и это, и я видел по руке, что этой строки в его книжке ещё не было.

Так вышло, что план на ту ночь мы составили вдвоём: числа его, время моё.

* * *

Вышли в двенадцать.

Низина. Восемь минут. Как и считал Тарабрин.

Подъём. Камень под ладонью. Медленно.

Германский секрет в воронке сняли без единого звука: Шадрин с двумя ушёл вперёд на четверть часа раньше нас и ждал.

Он потом сказал, что тот был другой, не тот молодой.

Проволока. Первый ряд.

Крюки взяли её лучше ножниц: два человека тянут, третий рубит. Восемь шагов за четыре минуты.

Второй ряд. Пять минут.

В ноль часов сорок девять мы лежали под самым их бруствером — двадцать шагов.

В час ноль-ноль у них началась смена.

Мы слышали её: шаги, негромкий разговор, лязг котелков. Кто-то засмеялся.

Я поднял руку.

Пошли.

Первым в окоп прыгнул не я и не Туров. Первым прыгнул рядовой Ерохин из тех тридцати, что пришли от Пятницкого, — и это вышло случайно: он оказался ближе всех к тому месту, где бруствер