Прорыв - Константин Градов

За ним пошли одиннадцать.

Двадцать шагов по верху. Никто не упал: германец в эту минуту смотрел вниз, в ход.

Свалились позади их партии.

Там, где по нашему порядку должна стоять третья перегородка. Её не было.

Они не ждали. Не ждали именно потому, что читали двенадцать пунктов.

А в двенадцати пунктах сказано: по верху не ходить.

Полторы минуты они соображали.

Полутора минут хватило.

В первом ходу их взяли в два огня.

Во втором Ковтун сделал иначе.

Он не полез наверх. Он разобрал СВОЮ перегородку.

Пропустил их на четыре шага.

И завалил ход у них за спиной. Их же мешками.

Восемь человек в мешке между двумя завалами. Шестеро сдались.

К семи обе партии перестали существовать.

К половине восьмого германцы отошли.

Узел мы удержали второй раз.

* * *

Раненых носили до полудня.

Носили не по цепям подноски — по ним нельзя было пройти, там лежали свои, — а поверху, короткими перебежками, парами, и на этом потеряли ещё двоих носильщиков.

К полудню на узле стало тихо, и в этой тишине люди сидели на дне окопа и не разговаривали.

После боя никто не спорил даже из-за воды.

Я прошёл по всей позиции и заставил себя сделать то, чего делать не хотелось: посмотреть на каждое место, куда он положил снаряды.

У воронки второго поворота — восемь человек.

У входа в первый ход — шесть, и все шестеро из цепи подноски, то есть с грузом на спине.

В кустарнике, где сходились обе тропы, — четверо.

А на площадке старой левой машины, снятой ночью, не погиб никто, потому что там уже никого не было.

На площадке старой левой машины лежали только две пустые ленты и колышек, которым Зотов ночью отметил прежнюю ось огня.

Счёт мне принесли в девятом часу.

Убито двадцать девять. Ранено сорок четыре, из них семнадцать тяжело.

Из ста восьмидесяти четырёх в строю осталось сто одиннадцать.

Артемьев, тот, что бегал три версты за двадцать шесть минут, убит в цепи подноски первым же разрывом.

Он шёл с ящиком гранат и был вторым в паре. Первый уцелел.

Про Артемьева стоит сказать ещё одно, потому что больше сказать будет негде.

После первого числа, когда мы завели эстафету, он ходил старшим над тремя бегунами и за шесть дней ни разу не опоздал. Он выучил свою версту так, что бегал её в темноте без фонаря, и однажды доказал мне, что по его версте можно пройти с закрытыми глазами, — и прошёл, а я шёл сзади и держал руку у него за плечом, чтобы поймать, если оступится.

Он не оступился.

Ерохин, тот, что первым прыгнул в узел четвёртого, убит у второй перегородки.

Сысоев ранен в кисть — кузнец с перебитой кистью.

Пленных мы взяли одиннадцать, и один из них — фельдфебель — на допросе сказал то, ради чего стоило его кормить.

Он сказал, что их батальон получил на прошлой неделе бумагу.

Бумагу с описанием русского порядка на этом участке: сколько человек в партии, как ходит подноска, где собираются при потере хода, через сколько минут после переноса огня идёт вторая волна.

Восемь страниц, отпечатанных на машинке.

Один экземпляр нашли у него в сумке, в клеёнчатом пакете. Бумага была тонкая, сероватая, краска местами проступила на оборот. На полях стояли отметки синим карандашом.

Против места сбора — кружок и время: «5.40».

Против цепи подноски — два кружка.

Против машин — вопросительный знак. Ниже чужая рука вписала два номера, старые площадки Зотова. Эти номера утром обстреляли оба; один оказался пуст.

На последнем листе была схема узла от руки. Наши два хода сходились на ней в одной точке, а над точкой стояла короткая немецкая помета. Переводчик прочёл: «здесь будут искать приказ».

Пленного фельдфебеля спросили, готовились ли они по этим листам. Он показал на ход, где лежали мешки его партии, потом на верх узла, которым обошёл Туров, и развёл руками. Про ход они знали. Про верх — нет.

Отчего бумага оказалась у фельдфебеля, он не знал, и это было похоже на правду: человеку в батальоне незачем знать, где штаб добывает бумаги.

Зато я знал.

Семнадцать страниц клеёнчатой книжки, снятой с убитого русского подпоручика двадцать четвёртого мая. Прочитано, помечено, отправлено выше.

Между «отправлено выше» и «получено в батальоне» прошло, по всему счёту, дней десять.

Десять дней — это очень быстро. Наши четырнадцать наградных за то же время ещё не успели дойти до корпуса.

Михеев подал мне книжку раскрытой и промолчал.

Левый столбец у него разлинован на всю страницу, и в него помещается сорок фамилий.

В тот день их было двадцать девять убитыми и сорок четыре ранеными, и он написал первых на одной странице, а вторых пришлось начинать на следующей, и обе страницы он вёл параллельно, потому что иначе счёт не сходился.

— Не помещается, — сказал он.

Это была вся его речь за тот вечер.

Я сидел с книжкой Михеева до темноты, потом отложил её и перечитал свои двадцать листов подряд.

На каждой странице было написано, что делаем мы: ходим, носим, собираемся, принимаем команду. Я обвёл эти глаголы карандашом. К утру по полям тянулась одна серая цепочка.

Про того, кто сидит напротив, на полях не появилось ни одного кружка.

Я раскрыл чистую страницу после двенадцатого пункта и позвал Турова.

Я позвал его и спросил, отчего он полез.

Он подумал.

— Оттого, ваше высокоблагородие, что они шли по нашей книжке. А я её тоже читал. И знал, чего в ней нет.

Туров потрогал пластырь на щеке и ушёл доделывать третью перегородку.

Ночью я написал два донесения.

Первое — обычное, о бое: время, силы, потери, трофеи, одиннадцать пленных.

Второе — то, ради которого стоило писать вообще: о том, что противник располагает описанием нашего порядка, что добыто оно, по всем признакам, в первый день наступления и разошлось по батальонам за десять дней, и что всякая часть, действующая по разосланному разбору, должна считать свой порядок известным неприятелю.

К этому я приложил три листа с тем, что мы сделали за одну ночь, и с тем, чего не успели.

К трём листам я приложил схему с четырьмя отмеченными местами. У трёх стояли числа убитых. Четвёртое, пустую площадку Зотова, я оставил без цифры.

Отправил я это шестым часом утра восьмого июня.

Ответ пришёл через четыре дня и был