Джокер. Рождение, жизнь и наследие самого харизматичного злодея Готэм-Сити - Массимилиано Л. Капучио

«Конечно, откровенное мошенничество – это плохо, плохо, когда люди врут друг другу, используют друг друга. Но разве не мы все всегда врем сами себе, другим, изображаем из себя людей, которыми не являемся, притворяемся „настоящими мужчинами“, хотя по факту – жалкие черви, лжем, что не мечтаем о сексе с кем-то привлекательнее наших партнеров, и тому подобное? На самом деле, было бы исключением, если бы мы однажды сказали „правду“ в этом бесконечном вихре фрагментарных и неполных истин, которые мы рассказываем себе, просто чтобы встать с постели по утрам, просто чтобы вообще понимать друг друга»[245].

Короче говоря, секс – это показательный пример лжи… Эта нулевая точка – сегодняшняя версия того, что когда-то называлось пролетарской позицией, опытом тех, кому нечего терять, или, цитируя Артура из фильма: «Мне больше нечего терять. Меня ничего не страшит. Моя жизнь – сплошная комедия». Вот откуда появляется идея о том, что Трамп – своего рода Джокер у власти: Трамп определенно не прошел через эту нулевую точку. Он может быть по-своему похабным клоуном, но он не является Джокером: сравнивать его с этим персонажем – оскорбление для последнего. В фильме Уэйн-отец – «джокер» в простом смысле слова, фигура, демонстрирующая непристойность власти.

Теперь мы видим, где М. Л. Кларк смехотворно ошибается, интерпретируя мою философию как версию нигилистической позиции Джокера: «Гегельянская философия Жижека в сочетании с поверхностной поп-наукой упорно утверждает, что объективная реальность – это не Ничто, из которого было создано Нечто, а напряжение между истинной пустотой, лежащей в основе существования, и моральным разложением всех наших неизбежных попыток придать этому смысл». Короче говоря, для меня базовый онтологический факт – это напряжение между предельной бессмысленной пустотой/трещиной и нашими (человечества) попытками навязать некий универсальный смысл этому хаотическому разлому. Такая позиция не оригинальна: она просто воспроизводит определенный экзистенциальный гуманизм, воспринимающий человека как существо, героически пытающееся придать смысл хаосу мира, в который мы брошены. Однако, согласно Кларку, я делаю шаг дальше в сторону Джокера: поскольку все попытки навязать смысл изначальному хаотическому Пустому затемняют эту пустоту и потому лицемерны, то есть, поскольку они избегают базовой бессмысленности существования, они являются актами морального разложения, – или, доводя эту мысль до крайности, сама мораль (попытки навязать универсальный смысл реальности) есть форма морального разложения. Единственная последовательная моральная позиция – это полный нигилизм, радостное одобрение насильственного разрушения всех попыток установить моральный порядок в нашей хаотичной жизни, отказ от всех гуманистических проектов, которые могли бы помочь преодолеть наши разногласия:

«…сколько бы мы ни настаивали, что наша общая человеческая природа сильнее временных раздоров и устойчивых индивидуальных различий… Джокеры и Жижеки никогда не будут в этом убеждены. Их идеологические рамки требуют, чтобы они продолжали указывать на сохраняющиеся социальные напряжения: хаос, который всегда будет частью нашего коллективного движения к более единому обществу»[246].

Я, конечно, считаю эту позицию радикального нигилизма не только полностью противоречащей моим четким политическим убеждениям, но и внутренне противоречивой: ей нужен фальшивый моральный оппонент, чтобы утвердиться в своем нигилистическом разрушении и разоблачении его лицемерия. В этом заключается предел всех отчаянных попыток превратить трагедию в триумфальную комедию, практикуемых инцелами, клоунцелами и самим Джокером, который прямо перед тем, как застрелить Мюррея, ведущего телешоу, говорит ему: «Вы видели, что творится на улицах, Мюррей? Вы вообще выходите из студии? Там люди просто орут и кричат друг на друга, никакой цивилизованности! Никто и не пытается поставить себя на чужое место! Считаете, такие, как Томас Уэйн, они думают о том, каково быть таким, как я, думают о ком-то, кроме себя? Не думают. Они думают, что мы будем сидеть и терпеть все это, как послушные мальчишки, что мы не озвереем и не восстанем!» Утверждение радостного разрушения остается паразитарным по отношению к этой жалобе. Джокер не переходит грань разрушения, а застревает в «абстрактной негативности» по Гегелю, неспособный предложить ее конкретное отрицание.

Фрейдистское название этой негативности – влечение к смерти, поэтому не стоит приписывать саморазрушительное поведение Трампа во время импичмента именно этому влечению[247]. Да, отвергая обвинения, Трамп одновременно подтверждает (и даже хвастается) те самые преступления, в которых его обвиняют, и нарушает закон в самой своей защите. Но не демонстрирует ли он тем самым (более открыто, чем обычно, это правда) парадокс, конститутивный для верховенства закона, а именно тот факт, что сам институт, регулирующий применение закона, должен быть исключен из-под его действия?

Так что да, Трамп похабен в своих действиях, но таким образом он просто демонстрирует непристойность, которая является обратной стороной самого закона; «негативность» его действий полностью подчинена (в его понимании) его представлениям об амбициях и благополучии. Он далек от идеи саморазрушения существующего порядка, принятой Джокером. В том, что Трамп хвастается нарушением правил, нет ничего саморазрушительного. Это просто часть его заявления о том, что он «крутой» президент, окруженный коррумпированной элитой и борющийся за рост авторитета США на международной арене, и что его нарушения необходимы, потому что только нарушитель правил может сокрушить власть вашингтонского болота. Если рассматривать эту хорошо спланированную и очень рациональную стратегию с точки зрения стремления к смерти, то это еще один пример того, что именно левые либералы на самом деле выполняют самоубийственную миссию, создавая впечатление, что они занимаются бюрократически-юридическими придирками, в то время как президент действует на благо государства.

В «Темном рыцаре» Кристофера Нолана Джокер – единственная фигура, олицетворяющая правду. Цель его террористических атак на Готэм-Сити становится ясной: они прекратятся, когда Бэтмен снимет маску и покажет свое настоящее лицо. Что же тогда представляет собой Джокер, который хочет раскрыть правду, скрывающуюся под Маской, убежденный, что это разоблачение разрушит общественный порядок? Он не человек без маски, а, напротив, человек, полностью отождествляющий себя со своей маской, человек, который сам ЯВЛЯЕТСЯ своей маской. Под его маской нет ничего, никакого «обычного парня». Вот почему у Джокера нет предыстории и какой-либо четкой мотивации: он рассказывает разным людям разные истории о своих шрамах, высмеивая идею о том, что у него должна быть какая-то застарелая душевная рана, направляющая его поступки. Может показаться, что фильм «Джокер» нацелен именно на то, чтобы представить своего рода социально-психологический генезис Джокера, изобразив травмирующие события, которые сделали его той фигурой, которой он является[248]. Проблема в том, что тысячи маленьких мальчиков, выросших в разрушенных семьях и подвергавшихся травле со стороны сверстников, постигла та же участь, но только одного