Земский докторъ. Том 12. Горький дым - Тим Волков

Вартанян молчал, глядя на Ивана Павлович. Потом переглянулся с сестрой. Та пожала плечами.

— Вы рискуете, Иван Павлович, — сказал профессор. — Если что-то пойдёт не так — вы будете винить себя до конца жизни. Вы это понимаете?

— Понимаю, — кивнул Петров. — Но если я не пойду, я буду винить себя ещё больше. Потому что я могу помочь. Я знаю, как это делается. Я делал это сотни раз. Разница только в том, кто лежит на столе.

Он шагнул к Вартаняну, заглянул в глаза старому профессору:

— Я не прошу вас отдавать мне скальпель. Я не прошу вас доверить мне всю операцию. Я прошу разрешить мне быть рядом. Держать инструменты, подавать зажимы, держать края раны. Я буду делать то, что вы скажете. Я буду вашими руками. Только дайте мне быть там. Пожалуйста.

Голос его дрогнул на последнем слове, но он сдержался. Не позволил себе заплакать.

Вартанян смотрел на него долгую, тягучую секунду. Потом перевёл взгляд на дверь палаты, за которой лежала Анна Львовна. Помолчал.

— У нас нет времени спорить, — сказал он наконец. — Кровотечение усиливается с каждой минутой. Если мы будем ждать ещё десять минут — будет поздно.

Он помолчал, и лицо его стало жестче.

— Хорошо, Иван Павлович. Вы идёте со мной. Но вы делаете только то, что я говорю. Никакой самодеятельности. Никаких попыток взять управление на себя. Вы — мои руки, и только руки. Вы меня поняли?

— Понял, — выдохнул Петров. — Спасибо, профессор. Спасибо.

Вартанян покачал головой, но в глазах его мелькнуло что-то тёплое — уважение, наверное, или понимание.

— Идите переодеваться, — сказал он. — У вас три минуты. И, Иван Павлович…

— Да?

— Если вы почувствуете, что не справляетесь, что руки начинают дрожать, что вы теряете концентрацию — вы немедленно выходите. Без разговоров. Вы меня поняли?

— Понял, — повторил Петров, и в голосе его появилась уверенность. — Но я справлюсь. Я должен.

Он развернулся и почти побежал к раздевалке, на ходу расстёгивая пуговицы пиджака.

А Вартанян остался стоять в коридоре, глядя ему вслед, и тихо сказал себе под нос:

— Да поможет нам Бог. Потому что это будет самая сложная операция в моей жизни.

* * *

Операционная… Сколько раз заходил в подобные Иван Павлович? Не счесть. Заходил свободно, без страха, привычно, даже буднично. Но вот сейчас занервничал. Да так, что затряслись руки. Пришлось прятать их, чтобы Вартанян не увидел, а то прогонит еще.

Керосиновые лампы горели ярко, отбрасывая на белые стены желтоватый, живой свет. Инструменты были разложены на стерильных салфетках — скальпели, зажимы, иглодержатели, ножницы. Всё было готово. Всё, кроме одного.

Петров стоял у операционного стола, и сердце его колотилось так сильно, что он слышал удары крови в висках. Под маской лицо горело, ладони вспотели. Он смотрел на жену — бледную, безжизненную, с закрытыми глазами, — и внутри всё сжималось от страха.

Анна Львовна лежала под наркозом. Дыхание её было ровным, но слабым. Сестра уже несколько раз проверила пульс на запястье — нитевидный, почти неощутимый. Рядом с операционным столом стоял допотопный ртутный тонометр, который Вартанян велел притащить из соседнего кабинета. Старшая сестра каждые три минуты накачивала манжету, слушала тоны и громко объявляла цифры.

— Давление? — спросил Вартанян, натягивая перчатки.

— Восемьдесят на пятьдесят, — ответила сестра, снимая фонендоскоп. — Падает.

— Начинаем, — сказал профессор, беря скальпель. — Иван Павлович, вы справа. Держите края раны.

Петров шагнул ближе, принял инструменты. Руки его дрожали, но он сжал зубы, заставил себя успокоиться.

Вартанян взял скальпель, окинул взглядом живот Анны Львовны, прикидывая линию разреза, и уже занёс руку, чтобы сделать вертикальный надрез — длинный, классический, от пупка до лобка, как учили в медицинских учебниках ещё до революции.

— Стоп! — резко сказал Петров, хватая его за запястье. — Профессор, не надо!

Вартанян замер, поднял глаза. Взгляд его был удивлённым, почти возмущённым.

— Что такое, Иван Павлович? Вы мне руку ломаете!

— Простите, — Петров отпустил его руку, но продолжал стоять между профессором и операционным столом. — Но только не вертикальный разрез. Поперечный. По линии живота. Так лучше.

Вартанян посмотрел на него так, будто тот сказал какую-то нелепость. Даже маска не могла скрыть его изумления.

— Поперечный? — переспросил он с такой интонацией, будто услышал что-то несусветное. — Иван Павлович, я понимаю, что вы волнуетесь, но…

— Профессор, — Петров шагнул ближе, заглядывая в глаза старому хирургу, — я знаю, что говорю. Поперечный разрез — чуть выше лобка, по естественной складке кожи. Мышцы расходятся без повреждения, заживление идёт быстрее, швы меньше натянуты. И самое главное — меньше кровопотеря.

— Где… вы такое видели? — нахмурился Вартанян. — Я сорок лет делаю классический разрез. Только так. Все хирурги делают так. Это надёжно, проверено.

— В Европе уже делают поперечный, — соврал иван Павлович. — Я читал работы Пфанненштиля, я знаю эту технику. Вертикальный разрез — это прошлый век, профессор. Он оставляет большой рубец, мышцы травмируются, послеоперационные грыжи — в разы чаще. А здесь, — он указал на живот Анны, — поперечный разрез позволит сохранить мышцы. Заживление будет быстрее. И риск расхождения швов — меньше.

Вартанян молчал, глядя на Петрова. Было видно — переваривает сказанное. В глазах его читалось сомнение, смешанное с любопытством. Он перевёл взгляд на операционное поле, на живот Анны Львовны, потом снова на Петрова.

— Пфанненштиль, говорите? — переспросил он. Задумчиво пробормотал: — Вроде что-то слышал о такой технике. Но никогда её не применял. Это рискованно, Иван Павлович. Мне нужна уверенность, что я вижу всё поле. Вертикальный разрез даёт обзор. А поперечный…

— Даёт доступ не хуже, — перебил Петров. — Я сам делал такие разрезы. Если вы боитесь…

— Я не боюсь, — строго перебил Вартанян. — Я осторожничаю. Это разные вещи.

В операционной повисла тишина. Сестры переглядывались, не решаясь вмешаться. Слышно было только, как керосиновые лампы шипят за стеклом, да как тяжело дышит под наркозом Анна Львовна.

— Профессор, — Петров снова шагнул ближе, — я понимаю ваши сомнения. Но посмотрите на неё. — Он кивнул на жену. — Она потеряла слишком много крови. Каждая лишняя секунда, каждая лишняя капля крови может стоить ей жизни. Поперечный разрез —