Я вернулся за тобой - Полина Довлатова

Алёна — на месте. На моей груди, если точнее. Ладошка под щекой, коленка поперёк моего бедра, дышит в шею. За окном серо, кузнечики сдали смену птицам, в доме тихо.

Всё штатно.

Кроме одного.

Сегодня четырнадцатое.

Я знаю это не потому, что веду календарь. Я знаю это потому, что полгода назад, когда мне на стол легло дело Одинцова, в приложениях была анкета: «Одинцова Алёна Андреевна». Дата рождения. Место рождения. Серия паспорта. Я эту анкету читал столько раз, что она у меня в голове прошита намертво, как номер собственного жетона.

Сегодня у объекта наблюдения день рождения.

Девятнадцать лет.

Скашиваю глаза на её макушку. Светлые волосы разметались по моему плечу, губы во сне чуть приоткрыты. Девятнадцать. Вчера у камина она рассыпалась у меня в руках так, что я потом час лежал и слушал грозу, чтоб самому не рассыпаться. А сегодня ей девятнадцать, и она об этом молчит.

Вот что интересно. Мы неделю живём в одном доме. Спим в одной кровати. Она мне уже про пожар рассказала — то, чего никому не рассказывала, это было понятно по голосу. А про день рождения — ни слова. Ни «кстати», ни намёка, ни вздоха в окно.

И до меня медленно, как до жирафа, доходит почему.

Не потому что скрывает. Аленёнок скрывать не умеет физиологически. А потому что ей в голову не приходит, что эта информация кому-то нужна. Родители сгорели. Брат пропал. Бабка умерла. Подруга одна штука, и та в отпуске. Кто ей за последние годы этот день праздновал? Сама себе тортик покупала, поди, после смены. Или вообще не покупала — экономила.

От этой картинки — Аленёнок, одна, в своей облупленной однушке, с чаем и без торта — у меня внутри что-то поворачивается. Тяжело так, со скрежетом, как башня у танка.

Так, Романов. Отставить лирику.

Вытаскиваю из-под неё руку — уже отработанным сапёрным методом, миллиметр за миллиметром, — и иду вниз.

За завтраком наблюдаю.

Ничего. Ноль. Она сидит напротив, уплетает яичницу, ругается, что я пересолил, стреляет в меня глазами поверх чашки и краснеет, когда я слишком долго смотрю в ответ — стандартная программа. Никаких «а знаешь, какой сегодня день». Никакого ожидания в глазах. Она не ждёт. Вообще. Она даже не в курсе, что можно ждать.

И вот это добивает окончательно.

— Я уеду сегодня, — говорю, поднимаясь из-за стола. — Часа на три. Из дома ни ногой, порядок знаешь.

Вилка замирает.

— Опять... по делам? — спрашивает подчёркнуто ровно, но уши уже розовеют.

— Опять по делам.

— К женщине? — и тут же прикусывает язык, злясь на себя. Ямочки у меня на щеках вылезают сами, без разрешения.

— Ага, — говорю. — К продавщице сельмага. У нас с ней всё серьёзно.

— Дурак.

— Не спорю. Ни ногой, Алён, я серьёзно.

Она фыркает мне в спину что-то про надзирателей, и я выхожу, пряча ухмылку.

В райцентре, куда пилить сорок минут по колдобинам, выбор праздничной продукции — как в моей оружейке разнообразие: скудно, зато надёжно.

Торт в местной кулинарии один. Бисквитный, с жирными кремовыми розами ядовитого цвета, называется «Сказка». Судя по виду, сказка страшная. Беру.

— Свечки не желаете? — продавщица шлёпает на прилавок упаковку тонких витых свечей. — К торту положено.

— Давайте, — говорю на автомате, расплачиваюсь, сгребаю всё в пакет.

И только на улице, у машины, до меня доходит.

Свечи. На торте. Двадцать маленьких огней, которые она должна задуть, наклонившись к ним лицом.

Гений, блять. Стратег. Ей от одной спички поплохело так, что я её с пола собирал, а ты ей факельное шествие на торте организовать решил, поздравитель хренов.

Достаю упаковку из пакета, верчу в пальцах. Урна — в трёх шагах.

Свечи летят в урну.

Дальше — по плану, которого у меня нет. Топчусь у витрины промтоварного, как дурак. В отделе за стеклом — цепочки, серёжки, колечки с камушками, вся эта девчачья амуниция. Я в этом понимаю чуть меньше, чем ничего. У меня из ювелирки — жетон на цепочке, и та казённая.

— Вам для кого? — продавщица смотрит на меня с профессиональным сочувствием, как медсестра на тяжёлого.

— Для... — запинаюсь. Для кого, Романов? Для объекта наблюдения? Для свидетеля по делу? — Для девушки.

— Жены?

— Девушки, — повторяю с нажимом, и сам слышу, как это звучит. Как признание под протокол.

— Кулончик? Серёжки?

Смотрю на витрину. Представляю Аленёнка. Тонкая шея, ключицы эти её, вечно торчащие из моих футболок...

— Цепочку. Вон ту. Тонкую.

Серебро. Простая, без выкрутасов. Продавщица тянется за коробочкой, бархатной, с бантиком, но я мотаю головой:

— Без коробки. Так давайте.

Потому что коробочка с бантиком — это уже заявление. А цепочка в пакетике — это просто цепочка в пакетике.

Ага. Ври себе дальше, старший оперуполномоченный.

К дому подъезжаю после обеда. Она выскакивает на крыльцо раньше, чем я глушу мотор, — босиком, взъерошенная, с книжкой в руке, которую явно не читала, а держала для вида у окна.

— Ты долго, — заявляет вместо приветствия.

— Соскучилась?

— Вот ещё. Просто... обед остыл.

— Обед готовлю я, Аленёнок. Тебе к плите нельзя, забыла?

— Ну... морально остыл.

— Морально, — киваю, поднимаясь на крыльцо. — Ясно.

И сую ей пакет. В грудь, почти. Она машинально хватает, хлопает глазами.

— Что это?

— Держи, — говорю и смотрю куда-то поверх её макушки, на пенёк от яблони, потому что смотреть ей в лицо сейчас — это сразу проиграть. — День рождения у тебя. Я в курсе, не делай лицо.

Тишина.

Такая, что слышно, как у соседей за три участка лает собака.

Я всё-таки опускаю взгляд. И лучше бы не опускал. Потому что Аленёнок стоит с пакетом, прижатым к груди, и смотрит на меня так, как не смотрела ни разу за всю неделю. Ни когда я её из фургона тащил. Ни когда от медведей спасал. Огромные оленьи глазищи — во всё лицо, и в них плещется что-то такое, отчего у меня в грудной клетке становится тесно.

— Откуда ты... — голос у неё садится. — Откуда ты знаешь?

— Работа у меня такая, — пожимаю плечами. — Всё про всех знать.

— Но я же не...

— Алён. Торт тает. Июль на дворе.

Она