Я вернулся за тобой - Полина Довлатова

вздрагивает, заглядывает в пакет — и зависает. Достаёт «Сказку» в мутной пластиковой коробке. Потом — маленький пакетик, в котором серебряной змейкой свернулась цепочка. Поднимает на меня глаза. Опускает. Снова поднимает.

— Это... мне?

— Нет, блять, продавщице сельмага. У нас же с ней всё серьёзно, — не выдерживаю. — Тебе, Аленёнок. С днём рождения.

И ухожу в дом, потому что у неё начинает подозрительно блестеть в глазах, а я на мокрые дела с детства хреново реагирую.

Вслед мне не доносится ни звука. Только шелест пакета — и тихое, почти неслышное, себе под нос:

— Девятнадцать...

Как будто она сама только что вспомнила.

Алёна

Он купил мне торт.

Я сижу на крыльце, держу на коленях коробку с самым страшным тортом, который я видела в своей жизни — розы на нём такого цвета, какого в природе не существует, — и не могу перестать улыбаться.

Он. Купил. Мне. Торт.

Никто не покупал мне торт с тех пор, как умерла бабушка. Четыре года. Четыре дня рождения я встречала одна: два раза на смене, один раз за конспектами перед пересдачей, один раз просто лежала дома и ждала, когда этот день закончится.

А этот невыносимый человек, которого я знаю неделю, который называет меня козой и грозится выпороть — знал. Сам. Съездил за сорок километров. И теперь гремит на кухне посудой с таким грохотом, как будто мстит ей за что-то, потому что застеснялся. Он. Застеснялся. Двухметровый шкаф с пистолетом.

Я открываю коробку. Провожу пальцем по кремовой розе. И замечаю на дне пакета чек.

Разглаживаю его на коленке — просто так, машинально, привычка бедного человека проверять чеки...

«Торт бисквитный „Сказка" — 1 шт.» «Свечи для торта витые — 1 уп.»

Свечи.

Я перечитываю строчку три раза. Потом заглядываю в пакет. Переворачиваю. Трясу.

Свечей нет.

И до меня доходит — медленно, тёплой волной от груди к горлу. Он купил их. На автомате, как все нормальные люди: торт — значит, свечи. А потом вспомнил. Про меня. Про спички, от которых меня трясёт. Про камин. Про всё.

И выкинул. Молча. И ни слова мне не сказал, и не скажет, и если я спрошу — соврёт, что продавщица ошиблась в чеке.

Я сижу на крыльце, прижимаю к груди дурацкий чек из сельской кулинарии, как любовное письмо, и понимаю, что сейчас разревусь. Из-за строчки в чеке. Из-за свечей, которых нет.

Молодец, Одинцова. Тебя не сломали похитители с пистолетом, а сломала «1 уп.» за тридцать рублей.

— Ты там торт охраняешь или есть будем? — доносится из дома.

— Будем! — кричу и быстро вытираю глаза рукавом.

Чек прячу в карман. Рука не поднялась выкинуть.

Вечер мы встречаем на крыльце.

Никаких скатертей, гостей и салатов. Он — со стеклянной бутылкой пива, я — с тортом, который ем прямо из коробки, ножом, потому что искать лопатку нам обоим было лень. Солнце сползает за лес, комары звенят, где-то у бабы Вали орёт радио.

Лучший день рождения в моей жизни. Я не преувеличиваю. Мне не с чем особо сравнивать, но я всё равно не преувеличиваю.

— Бабушка на день рождения всегда пекла «наполеон», — рассказываю, слизывая крем с ножа. Илья косится на этот процесс как-то напряжённо и делает большой глоток. — Настоящий, на двенадцать коржей. Она его начинала печь накануне вечером, а я сидела на табуретке и воровала обрезки. Она делала вид, что не видит. А я делала вид, что она не видит, что я вижу, что она видит...

— Сложная у вас была система.

— Семейная, — говорю. И почему-то от этого слова не больно. Впервые за долгое время — не больно. — А ты? У тебя как дни рождения проходили?

— В армии — наряд вне очереди, чтоб служба мёдом не казалась. На службе — торт от коллектива и пожелание дожить до следующего.

— Оптимистично.

— У нас юмор такой. Профессиональный.

— У кого «у нас»?

Пауза. Крошечная, в полсекунды, я бы и не заметила, если бы не смотрела на него.

— У тех, кто со стволом работает, — говорит он ровно и отпивает ещё. — Ешь торт, именинница. Не отвлекайся.

Я ем. Торт чудовищный и прекрасный одновременно — приторный до скрипа, с розами, которые вязнут на зубах. Я не съедала столько сладкого за раз лет с десяти.

— Кстати, — Илья ставит бутылку и поворачивается ко мне. — Дай сюда.

— Что?

— Цепочку. Ты её весь вечер в кулаке таскаешь, как хомяк. Она носится, вообще-то. На шее.

Я разжимаю ладонь. Цепочка действительно там — я не могу с ней расстаться с самого обеда, глажу пальцем, как живую.

— Я не... у неё замочек маленький, я не могла...

— Повернись.

Поворачиваюсь. Убираю волосы, собрав их в кулак на макушке.

И перестаю дышать, потому что его пальцы касаются моей шеи.

Он возится с застёжкой — большие руки, крошечный замочек, я слышу, как он вполголоса поминает чью-то мать, — и каждое случайное касание костяшек к моему затылку отдаётся вниз по позвоночнику тёплыми иголками. Наконец щёлкает. Цепочка ложится на кожу — прохладная, невесомая.

Его пальцы не уходят.

Они медленно проходят по цепочке — от застёжки на затылке, по шее, к ключицам, — как будто проверяя, ровно ли легла. Кожа под ними вспыхивает. Я сижу, вцепившись в собственные волосы, и боюсь пошевелиться.

— Ну вот, — говорит он тихо, у самого моего уха. — С днём рождения, что ли. Аленёнок.

И это его корявое, бурчливое «что ли» добивает меня окончательно. Лучше любого тоста. Лучше оркестра, шариков и салюта. Потому что оркестр умеют заказывать все, а вот выкинуть свечи и застегнуть цепочку на шее так, что у меня внутри всё плавится, — только он.

Я поворачиваю голову. Его лицо — рядом, в закатном свете, со всеми его углами, шрамом и щетиной. Он смотрит на цепочку на моей шее, и взгляд у него тёмный и странно голодный.

— Спасибо, — шепчу.

— Угу.

— Нет, правда. Это... это лучший...

— Алён.

— Что?

— Если ты сейчас разревёшься на именинный торт, он станет солёным. А он и так несъедобный.

— Я не собиралась!

— У тебя на лбу написано. Бегущей строкой.

— Да что ж такое-то!.. — я вскакиваю, чуть не уронив коробку, и он смеётся — по-настоящему, откинув голову,