Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

песен, и все восемь мы за две недели выучили наизусть, и одна из них — про то, как милая уехала, — к концу сентября висела в воздухе над всем Заречным.

Наши парни ходили в клуб каждый вечер.

Все, включая женатых, и жёны это терпели, потому что две недели, и потому, что городские девки в сентябре — это такое же природное явление, как гроза в июле.

Мишка Загорулько развил бурную деятельность.

Он в тридцать один год, будучи холостым, счёл себя обязанным, и первые три вечера ходил в клуб при параде, и на четвёртый вечер вернулся и объявил бревну, что молодёжь нынче пошла непонятная.

— Чего непонятная?

— А они разговаривают.

— Ну и?

— Дак они разговаривают про кино, — объяснил Мишка с отвращением. — Я про такое кино и не слыхал.

Больше он в клуб не ходил.

Со мной вышло вот что.

На третий вечер я пошёл в клуб — не за тем, а по делу, договориться с завклубом насчёт сушилки, — и попал на разгар.

В фойе сидели человек двадцать, играла гитара.

Меня усадили. Мне налили чаю. Меня спросили, правда ли, что я бригадир, и, услышав «да», посмотрели с недоверием, потому что бригадир в представлении девятнадцатилетнего человека выглядит иначе.

Просидел я там час.

Час был хороший: они пели, я слушал, две девочки задавали мне вопросы про технику, и вопросы были неглупые, и одна из них, Оля, третий курс, оказалась с электромеханического и понимала, что говорит.

И вот в какой-то момент я на них посмотрел.

Посмотрел я на всю эту комнату — двадцать человек, девятнадцать лет, гитара, чай, сентябрь, — и совершенно отчётливо понял, что это дети.

Мне было двадцать четыре.

Разница между мной и ими — пять лет, и в этом возрасте пять лет ничего не значат, и любой нормальный человек двадцати четырёх лет сидел бы там на равных и, скорее всего, ушёл бы не один.

А я сидел и смотрел на детей.

Во второй раз за две жизни я поймал себя на этом, и первый раз был в восемьдесят втором, на выпускном, и тогда я списал это на выпускной.

Тут списывать было не на что.

Я допил чай, договорился с завклубом про сушилку и ушёл в половине одиннадцатого, и по дороге домой честно попробовал понять, хорошо это или плохо.

Понял я вот что.

Тело у меня двадцатичетырёхлетнее, и оно работает как часы, и в июне в райцентре оно работало без всяких затруднений. Голова у меня шестидесятивосьмилетняя, и она тоже работает.

А стыкуются они не всегда.

Со взрослой женщиной — с Зиной, с Любой, с той же Людкой — стыкуются, потому что там взрослый разговор. А с девятнадцатилетней девочкой, которая спрашивает, страшно ли водить трактор, у меня внутри что-то щёлкает и переключает регистр, и я начинаю ей объяснять, и объясняю хорошо, и на этом всё.

Я про это никому никогда не говорил.

Галя со студентками сошлась мгновенно.

Ей было двадцать два, им девятнадцать-двадцать, и она была единственный в селе человек их круга — с институтом, из общежития, приехавшая по распределению.

Ходили они к ней в гости, к Мещерякову.

Иван Артемьевич по этому поводу за две недели поставил самовар раз восемь и, по-моему, был совершенно счастлив, хотя виду не подавал и ворчал.

Село немедленно всё поняло опять неправильно.

Теперь говорили, что городские девки к Артемьичу ходят, и это была уже третья версия за лето, и она была самая идиотская из всех, и Мокеиха её носила по улице с большим воодушевлением.

Мать на это разозлилась.

Разозлилась она сильно, при мне, на кухне, и высказалась в том духе, что языки у некоторых надо на замок, и что человеку шестьдесят семь лет, и что он один с семьдесят девятого года.

Я на неё посмотрел.

— Мам.

— Чего «мам»?

— Ничего.

Она грохнула сковородой и ушла в сени, и я остался сидеть и первый раз за всё лето — первый раз, честное слово, — что-то заподозрил.

И тут же забыл, потому что назавтра ломался КСТ.

Пятнадцатого на стану сидели у костра.

Сидели человек пятнадцать: наши, шефы, студенты. Играла гитара, пекли картошку, было тепло, хотя ночи уже холодали.

Приехал Гладышев.

Юрий Матвеевич Гладышев, начальник ОРСа моторного завода, лет сорока пяти, приехал в тот вечер на «уазике» — проверить, как живут его люди, и заодно решить с председателем вопросы по договору.

Мужик он был толковый.

Он обошёл вагончики, поговорил с рабочими, попробовал ужин, поблагодарил Твердохлебиху не для вида, а потом сел у костра и просидел с нами часа полтора.

Разговор шёл общий.

И где-то в середине, между картошкой и очередной песней, он выговорил следующее — вскользь, без всякой торжественности, как говорят про очевидное:

— Слушайте, мужики. А чего вы к нам напрямую не возите?

— Куда напрямую?

— К нам в ОРС. — Гладышев подвинулся к огню. — У меня столовая на две тысячи двести человек, три буфета и магазин. Мне картошка нужна, капуста нужна, мясо нужно. Я её беру через базу, а база берёт у вас же.

— Так у нас же договор.

— Договор на мясо, по плану. Я про сверхплановое. — Он пожал плечами. — Оформим прямым договором, я вам цену дам выше базовой, вы мне возите. Всем хорошо.

Аркадий Павлович, сидевший рядом на чурбаке, пообещал подумать.

Разговор на этом кончился.

Кончился он потому, что Валера взял гитару, и потому, что все были сытые и усталые, и потому, что за костром в сентябре в двенадцатом часу ночи ничего решать не хочется.

Заняло это четыре минуты.

Я, однако, кое-что вспомнил.

Вспомнил я, как в июне в Новосёлове Ступин мне между делом обронил, что у них второй год стоит палатка на рынке в Барнауле и что толку от неё на гривенник, а мороки на рубль.

Я тогда это выслушал и забыл через пятнадцать минут.

А тут вспомнил и подумал две мысли.

Первая была практическая: если Ступин это делает второй год и не бросил, значит, не так уж на гривенник.

Вторая была неприятная.

Вторая была про то, что в июне мне это было неинтересно, потому что у меня в июне всё было хорошо, а в сентябре мне стало интересно, потому что мне надо было думать про что угодно, кроме того, про что я думал.

Я