Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

Ботинки он погубил в первый же час.

Дальше ему выдали кирзачи со склада, и в кирзачах он ходил два дня, и в них же уехал, потому что ботинки не отмылись.

Мужик он был неплохой.

Он не искал, к чему придраться, и не хамил, и в мастерской разговаривал с Сомовым уважительно, и это, честно говоря, было хуже, чем если бы он хамил.

Работал он методично.

Первый день — документы: сел в конторе и с девяти до шести читал журналы, инструкции, приказы, ведомости. Второй день — объекты: мастерская, ток, ферма, нефтебаза, машинный двор.

И всё это время у нас в колхозе шла та особая жизнь, которая настаёт при проверяющем.

Тимофеев ходил за ним тенью.

На складе за сутки нашлись три огнетушителя, которых не было с весны. Лапшин закрыл щитки, у которых полгода не было дверец. В мастерской повесили два плаката, привезённые из райцентра в семьдесят девятом и с тех пор лежавшие свёрнутыми.

Мокеиха, встретив Шульгина на улице, спросила у него, когда будут насосы для колонок.

Он записал.

А одиннадцатого вечером я зашёл в закуток к Ганину.

Зашёл я по делу — подписать наряды на зябь, там нужна была его виза по одному вопросу, — и зашёл я поздно, в девятом часу, потому что раньше не получилось.

Свет у него горел.

Он сидел за столом, и на столе перед ним лежал раскрытый журнал инструктажа на рабочем месте, и рядом лежала ручка, и он на этот журнал смотрел.

Просто смотрел.

Я по его лицу понял, что вошёл не вовремя, и уже собрался выйти, но он поднял голову.

— Пётр Сергеевич. Заходите.

Я вошёл.

— Что случилось?

Он развернул ко мне журнал.

Дыра была по Пилипчуку.

Пилипчук, водитель из второй бригады, работал у нас на молоковозе с двадцать третьего июля и на отвозке зерна с двадцатого августа по пятнадцатое сентября.

Отвозка — это работа в моей бригаде.

Человек, переведённый на работу в другое подразделение, должен получить инструктаж на рабочем месте по этому подразделению, и об этом должна быть запись в журнале, с датой и двумя подписями.

Записи не было.

— Так он же был на инструктаже. Двадцать первого, на обеде, у бачков. Я сам видел.

— Был.

— И расписывался.

— Расписывался, — согласился Ганин. — В журнале второй бригады. Потому что он числится там, и я его в тот день записал туда, потому что не сообразил.

Он положил ладонь на страницу.

— Инструктаж был. Записи по нашей бригаде нет.

Дальше он объяснил мне, чем это грозит, и объяснял он это минуты три, и объяснял хорошо.

Грозило это вот чем.

Шульгин найдёт дыру за полчаса — он для этого и приехал, он сверяет табели с журналами, — и напишет в акте, что учёт проведения инструктажей в колхозе ведётся с нарушениями.

И вот тогда начинается интересное.

Если в акте написано, что журналы ведутся с нарушениями, то любая запись в этих журналах становится сомнительной. Включая запись от двадцать первого августа про Пашку Гурова.

А в акте формы Н-один написано: инструктаж проведён и оформлен.

Если это не подтверждается системно, случай могут пересмотреть. А если случай пересматривают, то виновное должностное лицо назначают, потому что несчастный случай с тяжёлым исходом без виновного наверху не любят.

Назначить могут троих.

Ганина — за организацию работы по охране труда. Дудника — за то, что оставил рабочее место. Меня — за то, что допустил.

Реальнее всего — Ганина.

— И что? — спросил я.

— Ничего. Строгий выговор, скорее всего. Может, представление в прокуратуру, но вряд ли.

— А Дудник?

Ганин посмотрел на меня.

— А Дудник — тракторист. С Дудником по-другому.

Я стоял и смотрел на журнал.

Журнал был обыкновенный, разграфлённый, толстый, и записи в нём шли подряд, с шестого января восемьдесят четвёртого, и в конце последней страницы было место ещё на четыре строчки.

Дописать строчку заняло бы полторы минуты.

Дата — двадцать первое августа. Фамилия, инициалы, профессия. Вид инструктажа — первичный на рабочем месте. Подпись инструктирующего. Подпись инструктируемого.

Запись эта была бы чистой правдой.

Инструктаж действительно был. При тридцати свидетелях, на обеде, у бачков, одиннадцать минут, двадцать первого августа. Пилипчук на нём сидел и ел, и слушал лучше, чем слушают меня.

Всё, что было бы написано в этой строчке, — правда.

Неправдой было бы только одно: что она написана двадцать первого августа.

Ганин взял ручку.

Взял и положил обратно.

Взял ещё раз.

Я стоял в двух шагах и не сказал ни слова.

Я это очень хорошо помню: я стоял, смотрел, как двадцатипятилетний человек второй раз берёт ручку, и я знал, что если я сейчас скажу «не надо», он не станет.

Он ждал.

Он не смотрел на меня, но он ждал, я это понял через минуту, и я всё равно ничего не сказал.

Он написал.

Писал он строчку секунд сорок, очень аккуратно, тем же почерком, каким писал всё, и не стал имитировать другую ручку и другой нажим — просто написал.

Потом положил ручку и закрыл журнал.

— Подпись у него я возьму завтра. Утром съезжу.

— Съезди.

— Он же не откажется?

— Не откажется.

Мы помолчали.

— Пётр Сергеевич. Вы понимаете, что я сейчас сделал?

— Понимаю.

— Скажите вслух.

Я на него посмотрел.

Ему было двадцать пять лет, он третий год жил в чужом селе, у него в марте уехала жена и не вернулась, его кормили по расписанию чужие бабы, и он в жизни, я думаю, не сделал ни одной подлости — ни крупной, ни мелкой.

— Ты подделал документ.

— Спасибо, — отозвался Ганин.

И убрал журнал в шкаф.

Утром он поехал к Пилипчуку.

Пилипчук расписался.

Расписался он не задумываясь и, по рассказу Ганина, ещё удивился, зачем ехали: он прекрасно помнил тот инструктаж, помнил, что говорили про кошму, и вообще считал, что всё в порядке.

— Он даже не понял, — рассказал мне потом Ганин.

— Чего не понял?

— Что я его прошу задним числом расписаться.

— А зачем ему понимать?

Ганин на это не ответил.

Шульгин уехал тринадцатого вечером.

Предписание он оставил на три пункта.

Пункт первый: обеспечить ограждение приводных ремней на зернотоку — двух конкретных, за которые Кочергин получил выговор и которые закрыли за неделю.

Пункт второй: обеспечить работников мастерской смывающими средствами