Город Градов и другие повести - Андрей Платонович Платонов

– Так как же нам делать?

– Думайте что-нибудь научное!

– А про что думать-то?

– Думайте, как, например, земля сама по себе сотворилась…

– У нас ум слаб: нас Карл Маркс предвидел, что мы – идиотизм!

– А раз вы думать не можете, – заключил Щекотулов, – то лучше в меня верьте, лишь бы не в Бога.

– Нет, товарищ оратор, ты хуже Бога! Бог хоть невидим, и за то ему спасибо, а ты тут – от тебя покоя не будет.

Последний резон был произнесен при мне. Он заставил Щекотулова обомлеть на одно мгновение, – видимо, мысль его несколько устала. Но он живо опомнился и мужественно закричал на всех:

– Это контрреволюция!! Я разрушу ваш подкулацкий Карфаген!

– Стоп, товарищ, сильно шуметь! – сказал с места невидимый мне человек.

И я услышал голос, говорящий о Щекотулове как о помощнике религии и кулацком сподручном. Человек говорил, что религия – тончайшее дело, ее ликвидировать можно только посредством силы коллективного хозяйства и с помощью высшей и героической социальной культуры. Такие же, как Щекотулов, лишь пугают народ и еще больше обращают его лицом к православию, – Щекотуловым не место в рядах районных культработников.

Вторым выступил я, потому что почувствовал ярость против Щекотулова и революционную совесть перед массами; я тщательно постарался объяснить религию как средство доведения народа капиталистами до потери сознания, а также рассказал, насколько мог, правильные способы ликвидации этого безумия; при этом я опорочил Щекотулова, борющегося с безумием темными средствами, потому что Щекотулов есть тот левый прыгун, с которым партия сейчас воюет.

Щекотулов, дав мне закончить, быстро повернул лошадь и решительно поскакал вон из деревни, имея такой вид, будто он поехал вести на нас войска.

– Ишь, гадюка: в колхозы он небось ездить перестал! – сказал кто-то ему вслед. – Там враз бы ему в разум иголку через ухо вдели! Маркс-Энгельс какой!

Деревня, где я теперь присутствовал, называлась 2-м Отрадным, 1-е же находилось еще где-нибудь. 2-е Отрадное до сих пор еще не было колхозом, и даже ТОЗа в нем не существовало, точно здесь жили какие-то особо искренние единоличники или непоколебимые подкулачники. Со вниманием, как за границей, я шел по этой многодворной деревне, желая понять по наглядным фактам и источникам уцелевший здесь капитализм.

На завалинке одной полуистлевшей избы сидел пожилой крестьянин и, видимо, горевал.

– О чем ты скучаешь? – спросил я его.

– Да все об колхозе! – сказал крестьянин.

– А чего ж о нем скучать-то?

– Да как же не горевать, когда у всех есть, а у нас нету! Все уж давно организованы, а мы живем, как анчутки! Нам так убыточно!

– А тебе очень в колхоз охота?

– Страсть! – искренно ответил крестьянин.

Либо он обманывал меня, либо я был дурак новой жизни.

Я постоял в неизвестности и отошел посмотреть на местный капитализм.

Он заключался в дворах, непримиримо желавших стать поместьями, и в слабых по виду людях, только устно тосковавших по колхозу, а на самом деле, может быть, мечтавших о ночной чуме для всех своих соседей, дабы наутро каждому стать единственным хозяином всего выморочного имущества. Но с другой стороны, на завалинках сидели горюны о колхозном строительстве, а самого колхоза не было. Стало быть, здесь существовала какая-то серьезная загадка. Поэтому я ходил и исследовал, будучи весь начеку.

Вечером я попал в избу-читальню, узнав за день лишь одно, что все хотят в колхоз, а колхоз не учреждается. В избе-читальне стояло пять столов, за которыми заседали пять комиссий по организации колхоза. На стенах висели названия комиссий: «Уставная», «Классово-отборочная», «Инвентарная», «Ликвидационнокулацкая», и наконец – «Разъяснительно-добровольческая».

Послушав непрерывную работу этих комиссий, я понял, что такого большого количества глупых людей, собранных в одном месте, быть не может. Стало быть, в комиссиях сидели подкулацкие деятели, желавшие умертвить колхозное живое начало в бесконечных, якобы подготовительных, бюрократических хлопотах. Я поговорил с председателем «разъяснительно-добровольческой» комиссии, – мне хотелось узнать, в чем заключается его работа.

– Боимся, чтоб принуждения не было: развиваем добровольчество! – сообщил председатель.

– Развили уже, или не удается? – спросил я.

– Как вам сказать? Конечно, знамя массовой разъяснительной работы мы держим высоко, но – кто его знает – а вдруг единоличники еще не убедились! Перегнуть ведь теперь никак нельзя, приходится держать курс на святое чувство убедительности!

Мне показалось, что председатель несколько скрытный человек.

– И давно работают ваши комиссии?

– Да уж четвертый месяц! Зимой-то мы не управились сорганизоваться, а теперь ведем массовую кампанию!

Окружающие комиссии что-то тихо писали, а мужики заунывно ожидали колхоза на завалинках. Один из таких ожидальцев пришел потом к председателю комиссии для дачи сведений.

Его спросили:

– Чувствуешь желанье коллективизации?

– Еще бы! – ответил крестьянин.

– А отчего ж ты чувствуешь?

– От безлошадности. Ты ведь, – обратился он к председателю, – мне исполу пашешь, а вон лошадная бригада исполу и пашет, и сеет, и зерно на двор везет! Только та лошадная колонна на колхозы работает, а на нас не управляется!

– Так это же твое рваческое настроенье, а не колхозное чувство! – даже удивился председатель. – Ты, значит, еще не убежден в колхозе!

– Да как тут понять! – выразился безлошадный. – Колхоза мы почти что и не чувствуем, – чувствуем, что нашему брату жить там барыш!

– Барыш – рвачество, а не сознание, – ответил председатель. – Придется нам еще шире повести разъяснительную кампанию!..

– Веди ее бессрочно, – сказал безлошадный, – тебе ведь колхоз – убыток…

Председатель терпеливо промолчал.

Легко было догадаться, что здешние зажиточные и подкулачники стали чиновниками и глубоко эксплуатировали принцип добровольности, откладывая организацию колхоза в далекое время какой-то высшей и всеобщей убежденности. Неизвестно, насколько здесь имелось потворства со стороны района, только вся кулацкая норма населения деревни (около 5 процентов) сидела в комиссиях, а бедняки и средние, видя в окружающих колхозах развитие усердного труда и жизненного довольства, считали свое единоличие убытком, упущением и даже грехом, кто еще остаточно верил в Бога. Но зажиточные, ставшие бюрократическим активом села, так официально-косноязычно приучили народ думать и говорить, что иная фраза бедняка, выражающая искреннее чувство, звучала почти иронически. Слушая, можно было подумать, что деревня населена издевающимися подкулачниками, а на самом деле это были бедняки, завтрашние строители новой всемирной истории, говорящие свои мысли на чужом, двусмысленном, кулацко-бюрократическом языке. Бедняцкие бабы выходили под вечер из ворот и, пригорюнившись, начинали голосить по колхозу. Для них отсутствие колхоза означало переплату лошадным за пахоту, побирушничество за хлебом до новины по зажиточным дворам, дальнейшая жизнь без ситца и всяких обновок и скудное сиротство в голой избе, – тогда как колхозные бабы уже теперь гуляют по волости в новых платках