Город Градов и другие повести - Андрей Платонович Платонов

Ленин засмеялся – и это радостное давление жизни уничтожило с лица Ленина все смертные пятна мысли и утомления.

– Ты, Владимир Ильич, главное, не забудь оставить нам кого-нибудь вроде себя – на всякий случай!

По возвращении в деревню, Упоев стал действовать хладнокровнее. Когда же в нем начинало бушевать излишнее революционное чувство, то Упоев бил себя по животу и кричал: «Исчезни, стихия!»

Однако не всегда Упоев мог помнить про то, что он отсталый и что ему надо думать: в одну душную ночь он сжег кулацкий хутор, чтобы кулаки чувствовали – чья власть.

Упоева тогда арестовали за классовое самоуправство, и он безмолвно сел в тюрьму. В тюрьме он сидел целую зиму, и среди зимы увидел сон, что Ленин мертв, и проснулся в слезах. Действительно, тюремный надзиратель стоял в дверях и говорил, что Ленин мертв, и плакал слезами на свечку в руке.

Когда под утро народ утих, Упоев сказал самому себе:

– Ленин умер, чего же ради такая сволочь, как я, буду жить! – и повесился на поясном ремне, прицепив его к коечному кольцу. Но неспавший бродяга освободил его от смерти и, выслушав объяснение Упоева, веско возразил:

– Ты, действительно, сволочь! Ведь Ленин всю жизнь жил для нас таковых, а если и ты кончишься, то, спрашивается, для кого ж он старался?!

– Тебе хорошо говорить, – сказал Упоев. – А я лично видел Ленина и не могу теперь почувствовать, зачем я остался на свете!

Бродяга оглядел Упоева нравоучительным взглядом:

– Дурак: как же ты не постигаешь, что ведь Ленин-то умнее всех и если он умер, то нас без призору не покинул!

– Пожалуй что и верно, – согласился Упоев, и стал обсыхать лицом.

И теперь, когда прошли годы с тех пор, когда Упоев стоит во главе района сплошной коллективизации и сметает кулака со всей революционной суши, – он полнее чувствует и понимает, что Ленин, действительно, позаботился и его сиротой не оставил.

И каждый год, зимой, Упоев думает о том бродяге, который вытащил его в тюрьме из петли, который понимал Ленина, никогда не видя его, лучше Упоева.

В общем же Упоев был почти что счастлив, если не считать выговора от окрЗУ, который он получил за посев крапивы на десяти гектарах. И то он был не виноват, – так как прочел в газете лозунг «Даешь крапиву на фронт социалистического строительства!» – и начал размножать этот предмет для отправки его за границу целыми эшелонами.

Упоев радостно думал, что вопрос стоит о крапивочной порке капиталистов руками заграничных, мало-вооруженных товарищей.

Бродя в последующие дни по усадьбам и угодьям колхоза, я убедился, что мненье о зажиме колхозной массы со стороны колхозных руководителей неверно. От Упоева колхозники чувствовали не зажим, а отжим, который заключался в том, что Упоев немедленно отжимал прочь всякого нерачительного или ленивого работника – и лично совершал всю работу на его глазах.

Мне пришлось наблюдать, как он согнал рулевого с трактора, потому что тот жег керосин с черным дымом, – и сам сел править, а рулевой шел сзади пешком и смотрел, как надо работать. Так же внезапно и показательно Упоев внизывался в среду сортировщиков зерна и порочил их невнимательный труд посредством показа своего уменья. Он даже нарочно садился обедать среди отсталых девок и показывал им, как надо медленно и продуктивно жевать пищу, дабы от нее получалась польза и не было желудочного завала. Девки, действительно, из страха или сознания, – не могу сказать точно отчего, – перестали глотать говядину целыми кусками. Раньше же у них постоянно бурчало в желудках от несварения. Подобным же способом показа образца Упоев приучил всех колхозников хорошо умываться по утрам, – для чего вначале ему пришлось мыться на трибуне посреди деревни, а колхозники стояли кругом и изучали его правильные приемы. С этой же трибуны Упоев всенародно чистил зубы и показывал три глубоких вздоха, которые надо делать на утренней заре каждому сознательному человеку.

Не имея квартиры, ночуя в той избе, какая ему только предстанет в ночной темноте, Упоев считал своей горницей все колхозное село и, томимый великим душевным чувством, выходил иногда на деревянную трибуну и говорил доклады на закате солнца. Эти его речи содержали больше волнения, чем слов, и призывали к прекрасной обоюдной жизни на тучной земле. Он поднимал к себе на трибуну какую-нибудь пригожую девушку, гладил ее волосы, целовал в губы, плакал и бушевал грудным чувством.

– Товарищи! Вечно идет время на свете, – из нас уж душа вон выходит, а в детях зато волосы растут. Вы поглядите своими глазами кругом, насколько с летами расцветает советская власть и хорошеет молодое поколение! Это ж ужасно прелестно, от этого сердце день и ночь стучит в мою кость и я скорблю, что уходит план моей жизни, ибо он выполняется на все сто процентов, и скоро я скроюсь в землю под ноги будущего всего человечества… Кто сказал, что я тужу о своей жизни?

– Ты сам сказал, – говорила Упоеву рядом стоящая девушка.

– Ага – я сказал! Так позор мне, позор такой нелепой сволочи! Бояться гибнуть – это буржуазный дух, это индивидуальная роскошь… Скажите мне громко, зачем я нужен, о чем мне горевать, когда уже присутствует большевицкая юность и новый шикарный человек стал на учет революции?! Вы гляньте, как солнце заходит над нашими полями, – это ж всемирная слава колхозному движению! Пусть теперь глядит на нас любая звезда ночи – нам не стыдно существовать, мы задаром организуем все бедное человечество, мы трудимся навстречу далеким планетам, а не живем, как гады!.. Скажи и ты что-нибудь или спой сразу песню! – обращался к девушке Упоев.

Девушка стеснялась.

– Скажи хоть приблизительно! – упрашивал ее Упоев в волнении.

– Что ж я тебе скажу, когда мне и так хорошо! – сообщала девица.

– Дядя Упоев, дай я тебе куплет спою! – предложил один юноша из рядов колхоза.

– Ну спой, сукин сын! – согласился Упоев.

Парень тронул на гармонике мотив и спел задушевным тоном:

– Эх, любят девки, как одна,

Любят Ваньку – пер…на!

– Раскулачу за хулиганство, стервец! – выслушав хороший голос, воскликнул Упоев, и бросился было с трибуны к гармонисту. Но его остановили активисты:

– Брось, Упоев, у него голос хороший, а у нас культработа слаба!

Позже Упоев спрашивал у меня о происхождении человечества: его в избе-читальне тоже однажды спросили об этом, а он точно не знал, и сказал только, что, наверно, в самом начале человечества был актив, который и