Город Градов и другие повести - Андрей Платонович Платонов

Кучум нарочно не принимал единоличников, чтобы поднять колхоз изолированным способом на высоту благосостояния. Но большинство единоличных крестьян чувствовало другое: они глубоко чтили Кучума.

– Сначала мы тоже думали, что он пьяный или дурной, а потом узнали, что он – настоящий, – объяснил мне многократно непринятый в колхоз бедняк Астапов.

Оказывается, и в прошлом году Кучум тоже создавал колхоз крайне неохотно, с отсрочкой и с оттяжкой, страшно поднимая этой истомой чувство бедноты, положившей уже уйти в колхоз. Такими непонятными действиями Кучум устроил не просто поток бедноты в колхоз, а целый напор, давку у его дверей, ибо сумел организовать какую-то высокую загадочность колхоза и дал в массу чувство недостойности быть его членом. Но в то же время Кучум не хитрил и не казался политиком. Он никогда не обещал ничего хорошего вперед, не давал никаких обязательств и поручительств на светлую жизнь и первый, среди всех известных мне колхозных активистов, имел мужество угрюмо сказать колхозникам, что их ожидает вначале горе неладов, неумелости, непорядка и нужды; причем нужда эта будет еще горче, чем бывает она на одном дворе, и побороть ее тоже будет трудней, чем одинокому хозяину; но зато, когда колхоз окрепнет, нужда сделается невозможной и безвозвратной: эту мысль Кучум, однако, не выговаривал, а лишь думал ее молча, – говорил же он другое.

– Но, может, потом нам будет хорошо? – робко спрашивали его первые колхозники.

– Не знаю, – искренно отвечал Кучум. – Это зависит от вас, а не от меня. Помогать я вам буду, кулака в колхоз не впущу, но кормиться и добиваться лучшего вы должны сами. Вы не думайте, что только советской власти необходим ваш колхоз – советская власть и без хлеба жила – колхоз нужен вам, а не ей.

– Да ну?! – пугались первые колхозники. – А мы слышали, что колхоз советской власти по душе!

– Ну что ж, что по душе! У советской власти душа же бедняцкая, – стало быть, что вам хорошо, то и ей впрок.

Так, еле-еле, под напором нескольких неимущих был устроен колхоз «Без кулака».

И действительно, Семен Кучум никого не обманул – тяжко пришлось колхозным жителям в первое смутное время организационности. А Семен ходил среди всех в такие дни тяжести и говорил: «Ну, кого выписывать прочь?» Но никто не пожелал выписаться.

Только много позже, уже зимой, один человек, хвастающий тем, что он официальный батрак, выписался из колхоза.

– Не могу, – сказал он. – Харчи дают без гущи, работай от сна до сна, всё помнить велят, лучше я батрацкой льготой буду жить.

– Вали, – ответил ему Кучум. – Кулак ведь не одних большевиков из нашего брата делал, а и вечных рабов еще, вроде тебя. Вали к чертовой матери!

После осеннего сева Кучум, однако, принял в колхоз дворов, кажется, десять, и то с серьезным разговором. Я написал «принял», но это не значит, что Кучум решал все дела колхоза в одиночку, наоборот, он отказывался ото всех дел, кроме прямой работы, вроде пахоты. Но сами колхозники так относились к Кучуму, что ничего не совершали без его слова; если же он молчал, тогда коллективисты чувствовали его настроение, и по его настроению делали свои постановления. После сортировки зерна и подготовки к севу Кучум принял еще дворов пять. Такими способами приема Кучум так настроил всю единоличную часть деревни, что бо'льшая часть единоличников уже напирала в ворота колхоза. Но Кучум не совершал приемов без показательных фактов колхоза, без достижения таких образцов работы, которые служат ясным и простым доказательством выгодности общественного трудового хозяйства. Поэтому он и принял десять дворов только после осеннего сева, проведенного, говорят, так, что единоличники стояли по сторонам колхозного поля и плакали, точно видели что-то трогательное.

После подготовки к севу также состоялся прием новых членов, и после весны, надо думать, Кучум отойдет сердцем и даст вход беднякам и середнякам. Правило Кучума, очевидно, было такое: чем больше колхоз доказывает сам себя (доказывает фактически – на ощупь населению), тем больше он пополняется новыми членами. Кучум не разрешал обманываться людям.

Такая политика, в сущности, лишала возможности бедноту и лучшую часть середняков проявить свою активность; такая политика, похожая отчасти на безвольный самотек, могла разоружить революционные силы деревни, и впоследствии район серьезно и резко указал Кучуму, что хотя сам он, Кучум, человек милый и геройский, но политика его почти кулацкая, и Кучум, обидевшись, все-таки согласился с районом, потому что ума и дисциплины в нем было больше, чем однодворного эгоизма.

Но в то время мне странно было видеть и слышать, как единоличники, не принятые еще в колхоз, любили этот колхоз и заботились о нем. Один средний крестьянин, по уличному прозванию Пупс, хотел, например, организовать группу колхозных кандидатов, дабы обеспечить себе первоочередное проникновение в колхоз, но Кучум запретил такое неопределенное дело и разрешил Пупсу создать лишь товарищество общественной обработки земли. Пупс такое товарищество (ТОЗ) учредил, но остался все же в большой обиде на Кучума и, выпивши, ходил по деревне с песней:

– Эх, в колхозе вольно жить,

Вольно жить – не тужить…

Выпьешь бутылку-другую кваску

И побежишь погулять по леску!

Дойдя до правления колхоза, Пупс долго требовал, чтобы к нему вышел Кучум, – он хотел еще раз поглядеть на великого человека.

В разных частях быта и хозяйственной сноровки единоличников сказывалось влияние колхоза. Каждый личный хозяин норовил суетиться на своем дворе по звонкам колхоза, раздававшимся на всю деревню. Ему было теперь неудобно лежать дома на лавке, зная, что в колхозе трудятся. Особенно же доставалось женской части единоличников. Насмотревшись порядков в колхозе, мужики ходили теперь по своим домашним угодьям с полным презреньем.

– Марфуш! А Марфуш! – терпя свое сердце, обращался супруг к жене, а жена его доила корову. – Ты бы хвостяную конечность-то к коровьей ножке привязала: чего ж тебя хвостом животное по морде бьет! Ты бы хоть раз на колхозные дворы сходила – поглядела бы, как там членки доют!

Другой хозяин всю ночь спал с открытым окном избы, потому что и в колхозе люди спали с воздушным сообщением; третий человек выписывал сразу две газеты на одного себя, поскольку в колхозе приходилось по газете на каждую взрослую душу.

И еще я заметил, что колхозные девицы были самыми модными барышнями среди юношей единоличных дворов. Они им казались и вкусней, и сознательней, и гораздо изящней, точно социалистические парижанки среди феодального строя. Единоличные девки, глядя на молодых колхозниц, единодушно бросили белиться, перестав тереться щеками о белые стены,