История философии - Энтони Грейлинг

членом Академии и точно так же утверждал, что источником вдохновения для его мировоззрения послужил Сократ. В его случае, однако, приравнивание добродетели к знанию и достижимость добродетели посредством стоического образа жизни привели его к выводу, что знание, следовательно, должно быть возможным — пусть даже обрести его так же трудно, как и вести истинно стоическую жизнь.

Главной трудностью для Аркесилая, как только что было отмечено, являлось утверждение о том, что истина познаваема. Его же собственное мнение заключалось в том, что она непознаваема. Ключевым моментом для стоицизма была мысль о том, что должным образом обусловленное восприятие порождает «когнитивные постижения», то есть точные репрезентации воспринимаемого. Отчасти схожим образом Эпикур полагал, что утверждения о неочевидном (например, о микроструктуре материи) можно проверять с помощью очевидного, в особенности того, что является в чувственном восприятии; ибо, по его словам, последнее очерчивает границы того, что можно утверждать о первом. Но Аркесилай отвергал все подобные взгляды на том основании, что нет никакого способа отличить обманчивые восприятия от истинных. Стоики возражали, заявляя, что «когнитивные постижения» — это те, которые возникают таким образом, что они просто не могут быть недостоверными. Но тогда, разумеется, возникает вопрос: что же это за способ? И в этом, повторим еще раз, заключалась сама суть скептического вызова на протяжении всей истории философии.

Мысль Аристотеля о том, что без убеждений невозможно действовать, нашла еще более мощный отклик у стоиков, утверждавших, что действие основано на согласии — то есть принятии — убеждения, относящегося к рассматриваемому делу. Для них это было важным моментом, поскольку позволяло избежать проблемы детерминизма: восприятия вызываются внешними вещами, так что если восприятие и убеждение — это одно и то же, а убеждение побуждает к действию, то действие оказывается следствием причинного воздействия мира на нас. Поэтому они утверждали, что в качестве импульса к действию необходимо согласие с убеждением; а согласие есть акт ума и воли. Если согласия с убеждением нет, но действие совершается, то это действие — лишь случайное событие, ничем не отличающееся от поведения неразумного существа.

С учетом этих соображений, как Аркесилаю объяснить действие, и не означает ли «воздержание от убеждений», что человек не способен действовать?

Одна из реконструкций ответа Аркесилая заключается в том, что подобно тому как приверженность воздержанию от убеждений является результатом рассуждения, точно так же обстоит дело и с действием, а именно: мы получаем множество чувственных впечатлений, зачастую противоречащих друг другу. Если бы все они побуждали к действию, результатом стали бы замешательство и даже паралич. Поэтому мы просто действуем «в согласии с разумным» (eulogon), не выражая согласия с тем, что кажется разумным (то есть не признавая это истинным), а просто следуя ему, поскольку это лучший из вариантов, предлагаемых опытом. Стоик мог бы спросить: в чем разница между, с одной стороны, суждением о том, что разумнее действовать на основании этого впечатления, а не тех впечатлений, и, с другой стороны, убеждением в том, что это впечатление более надежно или даже истинно? На что Аркесилай мог бы ответить, что мысль о том, будто более eulogon действовать в соответствии с этим впечатлением, а не теми впечатлениями, не требует от человека веры в то, что сообщаемое им соответствует действительности (является истиной).

Согласно Цицерону, Аркесилай утверждал, что «он ничего не знает, даже о собственном невежестве». Это, по-видимому, оставляет открытой возможность того, что он верил в существование истины как таковой, но полагал, что мы не способны ее познать. Если так, то это было бы еще одним способом провести различие между академическими скептиками и пиррониками. Возможность этого иллюстрирует преемник Аркесилая на посту главы Академии — Карнеад (214–129 гг. до н. э.).

Известно, что Карнеад входил в группу философов, приглашенных в Рим в 155 году до н. э., где в один день он выступал в защиту справедливости, а на следующий день — против нее, в совершенно классическом софистическом стиле. Его позиция была сугубо скептической — о невозможности знания (и, в частности, о невозможности знать, соответствует ли справедливость природе; он пытался доказать, что справедливость — это искусственный конструкт, основанный на выгоде). Римская интеллектуальная элита была возмущена этим представлением, и потребовалось еще пятьдесят лет, прежде чем греческая философия оправилась от клейма, которое она тем самым в их глазах приобрела. Подобно своему предшественнику, Карнеад ничего не писал и в академическом стиле использовал метод сократической диалектики. То, что нам известно о его взглядах, исходит в первую очередь от его ученика и возлюбленного Клитомаха. Также, подобно Аркесилаю, он спорил со стоиками по вопросам, разделявшим их и Академию, но под влиянием их взглядов изменил — можно сказать, смягчил — скептическую позицию, отведя определенную роль убеждению и своего рода согласию.

Подчеркивая, что критерия истины существовать не может, поскольку у нас нет возможности судить об истинности чувственного опыта — основы наших понятий, которые, в свою очередь, служат основой наших рассуждений, — Карнеад тем не менее предположил существование другого, более скромного критерия, помогающего нам выбирать, как действовать в практической жизни. Этот критерий — «убедительное» (pithanon). Он не имел в виду, что чувственный опыт может быть убедительным в причинно-следственном смысле, так сказать, принуждая нас соглашаться с тем, что он в нас запечатлевает (как полагали стоики, в силу некоего свойства самого процесса восприятия). Напротив, он подразумевал нечто вроде «правдоподобия» или «рациональной убедительности». В любом сколько-нибудь важном деле скептик будет действовать на основании наиболее убедительных впечатлений. Если дело действительно важное, скептик будет поступать в соответствии с тем, что является «убедительным и неотвлекающим», подразумевая под «неотвлекающим» отсутствие конкурирующих впечатлений, увлекающих в ином направлении. А в великом вопросе, касающемся счастья, впечатления, на которые будут опираться скептики, должны быть не только убедительными и неотвлекающими, но и всесторонне исследованными. «Всесторонне исследованные» впечатления — это те, которые остаются убедительными после того, как сопутствующие или связанные с ними впечатления были изучены в полной мере.

Критерий убедительности и сам по себе может казаться убедительным, когда речь идет о действиях в практических делах, но Секст Эмпирик утверждает, будто Карнеад полагал, что он также призван служить критерием истины как таковой. Цицерон понимал pithanon в значении «вероятное». В связи с этим возникает вопрос: не имел ли Карнеад в виду убеждение под «убедительными впечатлениями»? Он говорил об «одобрении» убедительных впечатлений, что мало чем отличается от «согласия» стоиков, хотя сам он утверждал, что на самом деле это не одно и то же. Клитомах, бывший ближе всех к