История философии - Энтони Грейлинг

Карнеаду, утверждал, что под «одобренным убедительным впечатлением» тот не имел в виду «убеждение», хотя другие его ученики (Метродор Стратоникейский и Филон Ларисский) заявляли обратное. Цицерон принимает понимание Клитомаха.

Этот спор может показаться преимущественно семантическим, однако следует помнить, что стояло на кону для академиков. Основатель их школы Платон резко разграничивал убеждение и знание, рассматривая первое как недостаточное, несовершенное, представляющее собой лишь мнение, не связанное с истиной. Принимать просто убеждения может быть даже «постыдным», как предполагает Платон в «Государстве». Если знание невозможно, как утверждали скептики, то убеждение оказывается не просто плохой альтернативой, а вещью постыдной или даже опасной. Но это так лишь в том случае, если «верить» понимается как «верить, что это истинно». Карнеад предполагает, что если вы осознаете, что перед вашим разумом находится всего лишь убеждение, и не обманываете себя мыслью, будто оно является или может быть истиной, тогда вполне допустимо рассматривать его и оценивать его правдоподобие применительно к действию. В любом случае это необходимо, ибо, как говорил сам Платон в «Меноне», начинать с чего-то надо, а с чего же еще, как не с гипотезы. Гипотеза — предположение, идея, предложение — не является «верой в то, что нечто истинно»; возможно, Карнеад имел в виду именно такую мысль.

Похоже, преемники Карнеада в Академии пребывали в таком же сомнении относительно того, что он говорил и имел в виду, в каком любой истинный скептик должен пребывать относительно всего на свете. В 127 году до н. э. его сменил на посту главы школы Клитомах, утверждавший, что Карнеад ратовал за «воздержание от суждений» и не признавал никаких убеждений. Филон Ларисский, соученик (или, возможно, ученик?) Клитомаха и его преемник во главе Академии в 110 году до н. э., думал иначе; он истолковывал карнеадовское понятие гипотетического убеждения как принятие убеждения предварительного или опровержимого.

После Филона Академия перестала быть скептической; некоторые комментаторы усматривали в этом возвращение под его руководством к более ортодоксальному платонизму, согласно которому, пусть даже знание о мире, воспринимаемом нашими чувствами, невозможно (о нем может существовать лишь мнение, поскольку всё в нем преходяще и несовершенно), знание вечных истин тем не менее вполне достижимо. Эта позиция известна как «догматическая» — в нейтральном смысле, означающем приверженность взгляду, что истина познаваема и может быть выражена.

Верная своим традициям философской школы, Академия даже в свой скептический период занималась вопросами знания, убеждения, истины, разума, исследования и действия. Другое скептическое течение, пирронизм, почти целиком сосредоточилось на одном: достижении атараксии (душевного покоя, безмятежности). Человек, давший пирронизму имя, Пиррон из Элиды, был личностью незаурядной, фигурой столь же яркой, как и Диоген Киник, хотя и совершенно иного склада. Он тоже ничего не писал — это совершенно не вязалось бы с избранной им манерой поведения, — и его воззрения дошли до нас благодаря его последователю Тимону из Флиунта, которого цитируют Диоген Лаэртский, Аристокл, Евсевий и другие.

Говорили, что Пиррон (ок. 360–270 гг. до н. э.) начинал свой путь как живописец, но, прочитав Демокрита, решил заняться философией и пошел в ученики к Стилпону, учителю мегарской школы. (Мегарики заимствовали свою этику у Сократа и уделяли много внимания логике, внеся значительный вклад в ее развитие.) Он дошел с войском Александра до самой Индии, где, как рассказывает Диоген Лаэртский, встретился с тамошними гимнософистами («нагими философами»), успев до этого повидаться с персидскими магами. Это побудило его принять «благороднейшую философию», состоящую в «агностицизме и воздержании от суждений», и утверждать, что ничто не является ни справедливым, ни несправедливым, ни прекрасным, ни постыдным, да и вообще ничто не существует на самом деле, а человеческими делами руководят лишь обычай и привычка*. Ни наш опыт, ни наши убеждения (наши doxai) не являются ни истинными, ни ложными; между ними нет логического различия, а потому они неразрешимы. Соответственно, мы не должны иметь никаких суждений ни о чем и нам следует избегать принятия чьей-либо стороны в любом вопросе.

Диоген Лаэртский рассказывает, что Пиррон жил в абсолютном согласии с этим учением. Он был в высшей степени безмятежен и спокоен, выказывая полное безразличие к происходящему — он даже не пытался сойти с дороги перед приближающимися повозками, так что друзьям то и дело приходилось спасать его, чтобы его не сбили. Сочетание заботливости его друзей и его собственной безмятежности в отношении к жизни объясняет тот факт, что он дожил до девяноста лет. У него были преданные последователи, стремившиеся подражать его образу жизни, и, без сомнения, многие философы были бы счастливы, если бы их собственные государства последовали примеру его родины, Элиды, которая почтила своего гражданина, освободив всех философов от уплаты налогов. Менее привлекательная сторона его равнодушия раскрывается в анекдоте о том, как он прошел мимо тонущего человека, поскольку ни бедственное положение бедняги, ни его спасение или неспасение не имели для Пиррона никакого значения.

Между взглядами Пиррона, какими их рисуют легенды, и тем, чему он мог научиться у некоторых индийских философов — утверждавших, будто мир есть иллюзия, а потому верования и желания бессмысленны (и, добавили бы они, вредны), — прослеживается несомненное созвучие. Однако из трудов Тимона и других источников мы узнаем, что у него была вполне определенная теория: упомянутые ранее тезисы о неразличимости и неразрешимости всего сущего влекут за собой следствие, а именно, что понимание этих тезисов приведет «сначала к безгласию, а затем к избавлению от забот». Но сами по себе эти тезисы представляют собой весьма весомые утверждения. Идея о том, что всё неразличимо, означает, что реальность сама по себе бесформенна, неустойчива и неопределенна. Это метафизический тезис. Из него следует эпистемологический тезис, предписывающий скептицизм: наша неспособность когда-либо определить, истинно что-либо или ложно, коренится в неопределенности самой реальности.

Пирроновский скептицизм обрел свое систематическое изложение не благодаря Пиррону, а благодаря более поздней фигуре — Энесидему, философу родом с Крита, жившему в I веке до н. э. (даты его жизни неточны); говорят, он был членом Академии, но покинул ее, когда Филон Ларисский отошел от скептицизма. В своем труде «Pyrrhoneoi Logoi» («Пирроновы рассуждения») он доказывает, что ни чувственный опыт, ни мышление не дают основы для знания, ибо доводам или свидетельствам в пользу одной стороны спора всегда можно противопоставить свидетельства и доводы с другой. Он начинает книгу с обвинения Академии в догматизме — за то, что она с уверенностью утверждает одно и отрицает другое, в то время как пирроники «апоретичны и свободны от доктрин», почему они и пребывают в покое, тогда