Последние дни шахского Ирана. Глазами корреспондента ТАСС - Михаил Иванович Крутихин

— Я не предам шаха!

— Какого шаха? — ответил Бахтияр. — Шаха, который развалил эту страну? Кто стал величайшим негодяем и подлецом в мире?

Бадреи схватился за пистолет, но вмешавшийся в перебранку Гаребаги помог разоружить коллегу и выдворить его из комнаты.

После этого Бахтияр, который, видимо, верил, что армия повинуется его приказам, отдал распоряжение собрать всех военнослужащих в казармы и не вмешиваться в уличные беспорядки. Генералы, посовещавшись, объявили, что смогут выполнить это указание только через 24 часа. Бахтияр согласился и немедленно позвонил Базаргану и сказал, что готов уйти в отставку, но требует лишь полной публикации своего заявления об этом.

Однако события, а точнее — бросившиеся на штурм воинских гарнизонов отряды моджахедов и федаинов — сорвали договоренность политиков об упорядоченном и плавном переходе власти.

Последним оплотом Бахтияра на его посту оставались офицеры, которые видели в нем единственную, хотя и чрезвычайно слабую возможность сохранить монархию и монархические вооруженные силы. Когда же Бахтияр в присутствии генералов склонился к идее республики, они отвернулись от последнего шахского премьера и примкнули к Гаребаги, который давно вел переговоры с шиитской верхушкой. Республика Хомейни показалась армейскому командованию гораздо реальнее, чем правительство Бахтияра, заслужившее в эти дни в Тегеране меткое определение: «Нечто чуть большее, чем телефонный аппарат».

Журнал «Омиде Иран» без указания на источники информации впоследствии напишет, что за несколько дней до восстания Гаребаги договорился с представителями Хомейни о сдаче вооруженных сил. Противники той договоренности генералы Бадреи и Биглари были убиты при загадочных обстоятельствах в разгар восстания: один в собственном кабинете, а второй якобы личным шофером.

Призывы мулл к сдержанности и мирным путям решения проблем косвенно подтверждают наличие такой договоренности. Гаребаги от имени будущего правительства обещал другим генералам личную неприкосновенность в случае добровольной сдачи, но, как оказалось потом, спокойно сложившие оружие и не пожелавшие скрыться военачальники во главе с Рахими были, несмотря на гарантии, расстреляны. Сам Гаребаги исчез после восстания со сцены, однако, по свидетельству анонимных источников, стал на время кем-то вроде военного советника при хомейнистах — разумеется, инкогнито.

Днем Бахтияр выступил в сенате. Обвинив все иранские газеты во лжи, он заявил, что пресса использует предоставленную ей свободу для клеветы и подстрекательства. По его словам, ни одного военнослужащего не было отдано в последние дни под трибунал за участие в демонстрациях, как утверждали журналисты. (В штаб-квартире Хомейни сегодня я видел плакат: «Вчера за участие в демонстрациях расстреляли 245 авиатехников»).

Бахтияр сказал, что «чуждые элементы, оппортунисты и конъюнктурщики мешают проводить революцию в рамках законности и конституции», и продолжил: «Определенные силы пытаются осуществлять революцию внутри революции, чтобы поставить у власти нового диктатора… Хомейни, — добавил он, — потерял контроль над положением, но я буду любой ценой сопротивляться восстанию».

С какими силами премьер намерен сопротивляться воле народа, непонятно. Все свидетельства говорят о распаде армии. С одной стороны, широко распространилось дезертирство. На территории одного из столичных гарнизонов к вечеру осталось всего семь солдат. Большая группа военнослужащих опубликовала в газетах заявление солидарности с народом. Укрывавшиеся в воинских частях американцы стали бояться и иранских военных, предпочитая прятаться в городе. Часть из оставшихся в Иране семи тысяч американцев пришлось эвакуировать с базы Доушан-Тепе на вертолетах.

С другой стороны, некоторые из проамерикански настроенных иранских военных завершают переброску за границу самого ценного и секретного вооружения из накопленного шахом в стране арсенала. В Саудовскую Аравию перелетели истребители «томкэт» с ракетами «финикс». На транспортных «геркулесах» вывезена аппаратура со станций электронного шпионажа. Вся эта операция, по данным Figaro, завершилась к 9 февраля.

Вплоть до этого дня американцы фактически хозяйничали на многих иранских военных объектах, и потому трудно сказать, насколько в этой эвакуации замешаны известные симпатиями к США некоторые члены Совета исламской революции. Во всяком случае, слухи об этом в Тегеране ходят упорные. Недаром Салливан в приведенном выше отрывке из воспоминаний указывает на своих «агентов среди революционеров», имея в виду непосредственное окружение Хомейни и Базаргана.

По сообщениям из провинций, столкновения шли повсюду. В поддержку восставших в Тегеране хомафаров выступили участники демонстраций в других городах. И везде — призывы к Хомейни объявить, наконец, священную войну. В Тебризе, Мешхеде, Исфахане, Керманшахе, несмотря на комендантский час, жители выходили на улицы, скандируя: «Превратим переворот в контрпереворот!» Пытался подсчитать общее число жертв на периферии, получилось около тридцати убитых.

11 февраля 1979 года

В этот день — 22 бахмана 1357 года по иранскому календарю — тегеранское восстание вступило в решающий этап.

Ночью начальник штаба верховного главнокомандующего генерал Аббас Гаребаги созвал не собиравшийся уже много лет Высший военный совет в составе 50 военачальников. В ходе короткого совещания он добился согласия коллег на объявление о нейтралитете армии на основании «братства с народными массами».

Когда сообщение с текстом решения Совета было передано по радио, начальник штаба счел свою миссию выполненной, и когда другие генералы бомбардировали его телефонными сообщениями о столкновениях, арестах и налетах на воинские части, неизменно отвечал: «Армия объявила о нейтралитете. Я гарантирую, что вас никто не тронет».

Срочность совещания Высшего военного совета была продиктована стихийными выступлениями на улицах. Ранее Гаребаги планировал вечером 11 февраля принять участие в тайной встрече с членами Совета исламской революции, чтобы договориться о передаче полномочий и сохранении вооруженных сил в неприкосновенности.

Известие о нейтралитете армии было расценено на улицах как победа. В ряде районов демонстранты принялись скандировать лозунги с приветствиями военнослужащим. Агент САВАК в донесении даже предположил, что вслед за передачей по радио решения генералов сторонники Хомейни начнут возвращать оружие в арсеналы. Однако некоторым деятелям антишахского движения демарш Гаребаги показался половинчатым. Лидер «Джомбеш» Али Асгар Хадж-Сейед-Джавади опубликовал в газете «Эттелаат» комментарий, в котором обратил внимание на тот факт, что вооруженные силы объявили лишь о нейтралитете, а не о переходе на сторону народа, как хотелось бы радикальным группировкам оппозиции.

Приказам Гаребаги и решению Высшего военного совета подчинились не все. Позже в печати появились свидетельства о готовившемся военном перевороте во главе с генералом Мехди Рахими. Начало резни было намечено на 11 февраля. Шеф тегеранской полиции генерал К. Носрати так рассказывает об этом:

Генерал Рахими приказал силам армии и полиции открывать в полночь огонь по любой движущейся цели. Обсудив это распоряжение, мы вместе с шефом полиции страны генералом Д. Моулави решили взять порученную нам операцию под контроль.

Согласно приказу Рахими, все полицейские участки города должны были стать опорными пунктами переворота. Личному составу поручалось устроить