Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

Если можно с определенной степенью надежности связать два крупнейших демографических коллапса Европы — XIV и XVII веков с похолоданием климата, то установить столь же однозначную корреляцию между климатическими оптимумами и демографическим ростом окажется невозможным. Трудно будет объяснить и тот факт, что меньшее падение температуры в XIV веке привело к демографической катастрофе Европы эпохи Черной Смерти, в то время как подлинное климатическое дно «малого ледникового периода» вызвало лишь некоторую негативную коррекцию цифр. В свете такой нестрогой зависимости демографии от климата предположение, что потепление после 1750 года могло спровоцировать глобальный непрекращающийся рост населения во всем мире, покажется нам излишне смелым.

Для нашего понимания Броделя важнее то, что снова, как с глобальной корреляцией демографических приливов и отливов, он готов увидеть в климатических изменениях того невидимого и почти мистического дирижера истории, который и придает ей глобальный темп: «...возможность физической взаимообусловленности в мире и определенной общности биологической истории в масштабах всего человечества как бы придавала земному шару его первоначальное единство задолго до Великих открытий, до промышленной революции и взаимопроникновения экономик» (Бродель 1986: 61).

Причем, если судить самого Броделя в логике длительной временной протяженности, то увлечение изменениями климата и мальтузианскими круговращениями численности населения — это лишь суета перед подлинно длительной временной протяженностью, в которой численность населения Европы и мира неуклонно возрастает.

Перед этим умножением множеств пасуют в конечном счете и климат, и эпидемии, и войны. Могут быть потерянные десятилетия, столетия, возможно даже потерянное тысячелетие — I тысячелетие нашей эры, пресловутые «темные века» (начавшиеся в демографическом смысле, впрочем, еще с римского имперского порядка). Могут быть бесчисленные возвратные движения. Но время большой длительности свидетельствует только об одном — увеличении численности рода людского, в котором последние столетия с их демографическим взрывом представляют количественный скачок, но не изменение тенденции.

Исторические концепции, основывающиеся на постулате стабильности населения Земли в доиндустриальную эпоху, оказываются заведомо ошибочными. Они, а стало быть, и броделевская концепция «биологического старого порядка», объясняют то, что понятно и без них. Зато не раскрывают главного — неизменного стабильного возрастания населения земли в доиндустриальную эру. Крот истории роет медленно, но верно. Но ведь и это тоже, по сути, совершенно броделевская мысль, куда в большей степени, чем кажущийся на этом фоне суетливым циклизм мальтузианства.

X

Рискованность выводов второго тома, «Игры обмена», умерялась лишь их расплывчатостью и нарочито осторожной формулировкой. «Трехчастная модель» Броделя утверждает, что существуют три этажа экономики — повседневное потребление, рыночная экономика, стремящаяся к предельной прозрачности, и собственно «капитализм», живущий под покровом тайны и существующий не для жизненного обмена веществ человеческих обществ, а для получения сверхприбылей, являющегося почти самоцелью.

По сути, Бродель говорит о том, что в экономической жизни — и в эпоху, которую он описывает, и, очевидно, в последующие — над двумя этажами нормальной экономики нависает третий этаж — этаж мировой финансовой олигархии, становящейся с каждым столетием все могущественней.

В отличие от слабоумно-отважных конспирологов, точно знающих, что сказал за завтраком Ротшильд, Бродель лишь ощупывает эту олигархию по краям, упоминая знаменитых международных финансистов лишь мельком: «Великим веком ашкенази станет век XIX с сенсационным международным успехом Ротшильдов» (Бродель 1988: 147).

Бродель сам честно признает, что «историк оказывается здесь в таком же положении, в каком журналист, когда проникает в запретную зону. Он угадывает то, что должно происходить, но редко имеет тому доказательства. В цифрах недостатка нет, но они либо неполны, либо вымышленны, либо то и другое вместе» (Бродель 1988: 428).

Капитализм по Броделю — это не социальная или производственная система в марксистском духе. Маркс описал под видом капитализма нормальную с конца XVIII века индустриальную тему, не затронув проблему финансового капитала ни на полслова, так что Бакунин может быть и не напрасно считал, что «Ротшильды, с одной стороны, ценят заслуги Маркса, и что Маркс, с другой, чувствует инстинктивную привлекательность и большое уважение к Ротшильдам» (Бакунин 2008: 155).

Капитализм по Броделю — это гигантский и чрезвычайно чувствительный спрут, стремительно запускающий щупальца туда, где чувствует высокую прибыль, и выдергивающий их оттуда, где предстоят убытки. И то, и другое делается без всякой социальной ответственности.

Этот спрут никогда не создает индустрий и торговых миров, но весьма успешно паразитирует на них.

Складывается впечатление (потому что можно говорить только о впечатлениях, ввиду недостаточности разрозненной документации), что всегда существовали особые секторы экономической жизни, находившиеся под знаком высокой прибыли, и что эти секторы варьировали. Всякий раз, как под воздействием самой экономической жизни происходило одно из таких изменений, в эти секторы являлся проворный капитал, устраивался там и процветал. Заметьте, что, как общее правило, не он их создавал (Бродель 1988: 428).

По сути, в представлении Броделя, капитализм оказывается не столько плодом экономического прогресса (хотя таковой для его складывания чрезвычайно важен), сколько новым способом конституирования замкнутой, почти потаенной мировой олигархии.

«Общество принимало предшествующие капитализму явления тогда, когда, будучи тем или иным образом иерархизовано, оно благоприятствовало долговечности генеалогических линий и того постоянного накопления, без которого ничто не стало бы возможным. Нужно было, чтобы наследства передавались, чтобы наследуемые имущества увеличивались; чтобы свободно заключались выгодные союзы; чтобы общество разделилось на группы, из которых какие-то будут господствующими или потенциально господствующими; чтобы оно было ступенчатым, где социальное возвышение было бы если и не легким, то по крайней мере возможным. Все это предполагало долгое, очень долгое предварительное вызревание. Фактически должны были вмешиваться тысячи факторов, в гораздо большей степени политических и, если так можно выразиться, «исторических», нежели специфически экономических и социальных» (Бродель 1988: 610).

Хитроумный Бродель поставил лестницу к «криптоаналитике глубинной власти» (как выражаются сегодня), но сделал это так изящно, утаив вопиюще антимарксистский, антисоциологизаторский, антиэкономоцентрический, антилиберальный и антидемократический вывод в таком количестве цифр, фактов и уклончивых формулировок, что Броделя-конспиролога никто ни из сторонников, ни из противников-критиков за этой ширмой не заметил...

Впрочем, в этой конспирологии Броделя нет разоблачительного пафоса. Он констатирует олигархическую структуру европейского и мирового социума, но так до конца и не угадаешь — относится он к этому факту положительно, отрицательно, или же, будучи человеком, выстроившим по сути феодальную иерархию в исторической науке и десятилетиями проработавшим с Фондом Рокфеллера, как к данности большой временной протяженности, неотменимому факту, с которым следует считаться.

XI

В третьем томе Бродель доводит свое искусство скрывать