Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

И не говорите, Марина Ивановна. Все там будем. Рушь, судьба, наш дом. Пусть на его месте вырастет новый. Пусть, сохранив метафоричность, новый автор в другой пьесе «взамен образа города, навсегда занесенного снегами, откуда никто не может вырваться, предложит будущим поколениям образ многоверстных садов, навсегда цветущих и плодоносящих, — место, куда слетаются в нужный или праздничный час и откуда свободно разлетаются могучие сыновья богатырской семьи таких-то» (фамилию можно подставить любую). И пусть они будут похожи на библейских эпических людей; пусть не живут, а священнодействуют; пусть вкушают от плода общих трудов, пусть делят, как было написано в одной безымянной рецензии на эту пьесу, в которой играла Вронская, одно огромное небывалое солнечное яблоко.

Небывалое солнечное яблоко будет, Варвара Алексеевна, а нас с вами — нет. Ни с золотом волос, ни с серебром. Хлеб насущный будет, и кавалькады в чаще, и стремительность событий, и правда, и игра. Но без нас.

Смиритесь.

Рушь, подрядчик номер такой-то, наш дом, не жалей: нам все равно. Нас даже на старых стенах, на старых обоях нет, в выгоревших квадратах от рамок для портретов нет — нигде нет. В нашей жизни в темноте произошла кратковременная схватка, какой-то шум, прозвучало несколько реплик, и все стихло. И потом только чиркает спичка.

Выйдет еще одна героиня Маша, скажет:

Тума-ан какой!.. Что же вы все замолкли? Я хочу, чтоб было весело сегодня. Мой день, мой день. Мальчики… где же ваша музыка, мальчики?!

Вот и все. Будто ничего и не было. Такая вещь. Мальчиков тоже нет.

Что глаголете?

Стоят такие дни, начало марта, а уже сухой асфальт, прозрачное небо. Преждевременный апрель. Как-то так случилось, что всегда был равнодушен к Земфире. Но сейчас вокруг такая апрельская преждевременная блаженная пустота (считай, и зимы совсем не было). И это «трамваи не ходят кругами». И это «я искала тебя». И все остальное.

Шел тут до дома — плеер докрутил до конца привычный блок — и вдруг за ним:

                   Странно — трамваи не ходят кругами,

                   А только от края до края,

                   Еще молодая весна пытает.

                   Мимо созвездий запруженных улиц,

                   Но первые крылья вернулись.

                   Еще не проснулись, а всё туда же.

                   А в забытом тобою отрезке

                   Мне все было ново и все интересно,

                   И на забытой тобою фотке

                   Минус сто сорок и вечное лето.

Как будто вернулся в прошлое. Но странное дело: в то прошлое, когда никакой Земфиры еще не было (не родилась). Но я помню такие трамваи на Соколе, там был их конечный разворот; дом с аркой, Строгановское училище. Догнала Земфира, сделав круг. А я не ожидал, что опять вернусь в прошлое. Оно мне уже не интересно. В него возвращаются около тридцати: перелистывают как бы страницы назад, смотрят невидимые, призрачные фотографии, делают птичьи выводы.

                      — Здравствуйте, что вы хотите?

                      — Я хочу увеличить грусть.

Это мой приятель Гоша Плужников написал недавно (он любит такие вещи). Но мне это было в карман памяти: мои шестнадцать лет, и трамваи не ходят кругами. Ходят, еще как ходят. Ну а потом жизнь выкинула свою обычную шутку.

Вечером того же дня папа прислал на Фейсбуке ссылку. Книга Афанасовой (Колюбакиной) Нины Александровны «Жизненный путь». «Воспоминания двоюродной сестры моей бабушки Воденниковой Веры Вениаминовны», — приписал папа.

А я как раз читал «Раковый корпус» Солженицына. Про больницу в Узбекистане. И там тоже было про весну. Только уже другую.

Очень ослаб — и даже приятное что-то находил в этом состоянии, но худое приятное: как у замерзающего не бывает сил шевелиться.

Или — «Ах, Олег, как мы сейчас хорошо живем». Это про ссыльных, которые в степи Казахстана, в каком-то маленьком городке (потом нашел: Уштерек), к недоумению жителей, просят сделать столяра круглый стол. Зачем круглый? Он и не видел никогда круглых. И керосиновая лампа. Они садятся за сделанный недоумевающим казахом круглый стол, ставят эту керосиновую лампу (тоже какую-то не совсем ту, правильную), и Елена Кадмина говорит своему мужу: «Ах, Олег, как мы сейчас хорошо живем».

Когда-то они приютили дезертира. Дали им десять лет. Потом дезертирам вышла амнистия, а им нет. Сперва разлученные (разные лагеря, а потом разные ссылки), теперь соединились. Что ж не радоваться?

…Не случайно мигнула Земфира, откатилось воспоминание еще дальше: у нас тогда в девятом классе был учитель, молодой парень, историк. Когда дошли до ХХ съезда, сказал: «Это было напрасно. Я считаю, что ХХ съезд нанес большой вред Советскому Союзу: не надо было прошлое ворошить».

«Если дети не лучше тебя, то жил ты зря». Это тоже из Солженицына. «Таланту легче понять и принять смерть, чем бездарности. Бездарности подавай долгую жизнь». Это тоже из него.

Но вернемся к книге.

В 1918 году Афанасова (Колюбакина) эмигрировала в Константинополь. Связь с боевой ячейкой эсеров (одни разговоры), потом Лион: защита диссертации. Теперь она врач (в лагере ей очень это пригодится). Оформление документов для возвращения в СССР.

Прощай, Франция! И вот я в вагоне одна. Кругом чужие люди. Поезд мчится, унося меня все дальше и дальше от друзей. На душе тревожно, не утихает грусть. Мне было тогда 42 года, уходила молодость. За плечами долгие нелегкие годы войны и эмиграции. Впереди родина, куда давно рвется душа. Что-то ждет меня там?

На родине ждали тюрьма и лагерь. Потом ссылка. Я хочу увеличить грусть.

Я приехала в СССР в мрачные дни начинающегося культа личности. 1 декабря был злодейски убит в Смольном С.М. Киров — пламенный большевик, один из лучших соратников Ленина. Вся страна, особенно близко знавший его Ленинград, больно переживала эту утрату. По стране был брошен лозунг бдительности, прокатилась волна арестов. Людей задерживали на 2–3 дня, предлагали на выбор любой город Советского Союза и предписывали в 24 часа выехать из Ленинграда. Многие в те дни относились ко мне с недоверием. В иностранном отделе Ленсовета, куда я зашла за паспортом, мне вручили длиннейшую анкету и предложили зайти завтра. На следующий день я получила паспорт.

А в Ленинграде наступила весна.

Ну а потом понеслось. Слежка, арест, тюрьма.

Дежурили у нас по коридору три надзирательницы по очереди. Одна из них, пожилая, лет 55, относилась к нам хорошо, никогда на нас не кричала, видимо, жалела нас. Бывало, если расшумятся после отбоя, она