Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

Ахматова как будто выпускает пингвинчика в море (кстати, может, это и не море — а океан?), а выпускаемый — совсем не пингвинчик.

Я никогда не думал, что буду слушать Солженицына, — а вот уже дослушал его «Архипелаг ГУЛАГ», теперь слушаю «Раковый корпус» («Бодался теленок с дубом» почему-то в аудиоварианте везде отсутствует).

…В «Раковом корпусе» сразу начинает преследовать одна мысль. Это «Смерть Ивана Ильича». Только длинная, разросшаяся на много голосов. Каково же мое восхищение, когда Солженицын сам этого Толстого в текст подкладывает. Только не «Смерть», а его нравоучительные «Чем люди живы».

Поддуев, сжираемый раком, не прочитавший в жизни ни одной книги, находит одну в больнице и начинает читать, даже не взглянув на обложку. Ну, то есть на обложку он взглянул, но прочел только название: «Чем люди живы». Ему скоро умирать, он должен знать. А вот автора сперва не посмотрел. Да и зачем?

И тут еще он бы не стал читать, если б это был роман. Но это были рассказики маленькие, которых суть выяснялась в пяти-шести страницах, а иногда в одной. В оглавлении их было насыпано, как гравия. Стал читать Поддуев названия, и повеяло на него сразу, что идет как бы о деле. «Труд, смерть и болезнь». «Главный закон». «Источник». «Упустишь огонь — не потушишь». «Три старца». «Ходите в свете, пока есть свет».

Одному читать жалко, надо поделиться. Стал читать вслух — трудно. Принялся сам читать и своими словами пересказывать. Потом и разговор (наводящие вопросы) завел.

«Ну, вот кто ответит мне, чем люди живы?»

Сопалатники (чуть не написал «сокамерники») насыпали вариантов: довольствием, зарплатой, «раньше всего — воздухом, потом — водой, потом — едой», квалификацией, родиной.

Но выясняется, что любовью. Любовью — отвечает герой на вопрос одного скептика.

(Вот почему пингвиненок сначала останавливается и на выпустившего его к морю смотрит. Это же «мама», это же про «люблю».)

И только потом читающий выясняет, что держит в руках книгу Толстого. (Да не того, что писал патриотические, оптимистические вещи: «Хлеб», «Пётр Первый». Нет, другого. Который ел рисовые котлетки, а сам был зеркалом. «Так сюсюкалка ваш Толстой! Он во многом, оч-чень во многом не разбирался!»)

Может быть, Солженицын и был нашим Толстым, Толстым ХХ века. От этого и такая теперь повсеместная ирония к нему: он, как Лев Николаевич, тоже ушел в анекдоты. Только вот детей не так сильно любил. Да и людей, видимо.

Когда я знакомился с альбомом Солженицына шестидесятых годов, мне бросилось в глаза одно обстоятельство. Почти на всех фотографиях снят прежде всего он: на велосипеде, на прогулке, у реки, в позе мыслителя, который по-наполеоновски заложил руку за борт пиджака, и т. п. Лишь один-единственный раз во время прогулки по Днепру он сфотографировал своих соотечественников, отдыхающих в современном, красивом, сплошь из стекла павильоне. И тут же он, чисто по-солженицынски, на фотографии мелким и неровным почерком сделал надпись: «В беседке недалеко от памятника сидят бездельники. Они глазеют по сторонам и читают. С потолка оглушительно орет радио (на снимке его не видно). Высидеть здесь более пяти минут трудно». Мелочь? И да, и нет. Все, каждое слово, которое мы пишем, рождается в нас; оно является отражением нашего мышления и мира. И это, и «Форма № 1» есть отражение отчужденности и даже более — враждебности к людям.

Это из книги Томаша Ржезача «Спираль измены Солженицына».

(Я все время, Солженицына слушая, краем сознания держу это: как его не любили — завидовали, что ли? Или на самом деле было за что?)

«За что же он так обидел меня?» — спрашивала потом Ахматова. То ли не приходил к ней больше, то ли не поздравил с чем-то.

Та же Катаева, подводя итог своей главе «Ахматова и Солженицын», находит жесткое объяснение, опять же своим коронным приемом пользуясь (цитата из Ахматовой, переданная кем-то из современников, — и короткая реплика самой Катаевой): «Я ему сказала: “Вы через некоторое время станете всемирно известным. Это тяжело. Я не один раз просыпалась утром знаменитой и знаю это”» — «И Солженицын нашел себе других собеседников…»

…Я все думаю про то современное вирусное видео с пингвинчиком: как его первый раз (и навсегда) выпускают в море. Как он бежит сперва к кромке воды, потом останавливается, смотрит на выпустившую его женщину, делает два шага, чтобы вернуться, потом волна доходит до него, касается лапок, пингвинчик опять бежит к морю, еще раз останавливается, смотрит на человека, поворачивается и снова быстро бежит в надвигающуюся волну — теперь уже навсегда.

Это все про любовь. Чем люди живы? Любовью.

И про уход от любви. Чем люди живы? Одиночеством.

Как в первую ночь на свободе, когда Солженицын устраивается в снятой на время чужой комнате, его поражает больше всего, что он сам может погасить свет: в бараках-то всегда была лампочка. Гасит — и испытывает ни с чем не сравнимое счастье.

…У самой кромки воды, и все дальше, дальше — уплывая в огромный, бескрайний, невозможный к представлению — Великий Спящий Ледовито-Тихий океан.

Поцеловать спящих, уходя

Когда устанешь как собака, придешь домой — вдруг подумаешь: «А ведь впереди Новый год. И елку ты никогда тут не ставил, а ведь можешь. И обид ни на кого нет, а ведь были».

Крутанешь с тайным вопросом оракул-шар (пластмассовая чушь, уже и не помнишь, откуда она у тебя, кто подарил), и на тайный твой важный вопрос загорится ясный ответ: «Вряд ли».

Расстроишься, опять загадаешь (другой уже вопрос), крутанешь, а шар напишет: «Без шансов».

Третий вопрос, не менее важный, — шар, как заговоренный: «Увы».

Разочаруешься: зачем я эту глупую игру начал? Но не отступаться же. В четвертый раз спросишь: «Впереди победа?»

«Да».

Ну, слава тебе Господи.

Как написал однажды Толстой в дневнике (правда, 26 сентября, а не ноябрем) в Ясной Поляне:

Я стал делать гимнастику. Мне очень хорошо, вернулись с Соней домой. Мы так счастливы вдвоем, как верно счастливы единицы из мильона людей.

И подумаешь вдруг: как же здорово. А потом посмотришь на дату: это же было в 1865 году. А в 1883-м четырнадцатого ноября Софья Андреевна уже привычно пишет (Лев Толстой уехал из Москвы в Ясную Поляну — охотится там, отдыхает, не хочет жить в семье):

Сегодня в письме твоем меня очень больно кольнула фраза: «только есть одному скучно». Досказываю сама: