Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

Так уж устроена теперь наша новая оптика, что мы в этих разудалых строчках видим не конгруэнтные этому высказывания Маяковского («Пьяной толпой орала. / Ус залихватский закручен в форсе. / Прикладами гонишь седых адмиралов / вниз головой / с моста в Гельсингфорсе»), не похожие строчки Багрицкого («Но если он скажет: “Солги”, — солги. / Но если он скажет: “Убей”, — убей»), не почти безымянные стихи пролетарских поэтов — нет, мы видим другое.

Будущее. Бабий Яр 1941 года, Киев, Львов, Витебск, еврейские погромы, устроенные нацистами, когда в общем стаде погнали уже не предположительных хлебниковских стариков со звездой (предварительно их раздев) и не барышень и барынь в шляпах («Ой, мамочка! Не бей меня!»), а уже других людей с другими звездами на груди. (Хлебников-то имел в виду орден.)

«Сбей в кучу, гони на смерть». Это опять из поэмы. И прачка, еще одна героиня, еще один голос из сумрака, точно определяет конечный пункт этого насильственного парада.

 Я бы на живодерню

 На одной веревке

 Всех господ повела

 Да потом по горлу

 Провела, провела!

 Я белье мое всполосну, всполосну!

 А потом господ

 Полосну, полосну!

 И-их!

 — Крови лужица!

 — В глазах кружится!

 Чтобы лучше целоваться

 И шептать ответом «да»,

 Скоро в тени одеваться

 Будут господа.

В самом финале поэмы, написанной в 1921 году (она нам очень напоминает блоковские «Двенадцать», все-таки Блок, конечно, гений), стоит раёшное:

 Рыжие усики.

 — Что, барышня, трусите?

 Гноя знак.

 — Что, барышня, боязно?

Отвечу за барышню. Да, боязно. Через двадцать лет похожие события, искаженные в вечно кривом зеркале Истории, повторятся.

…25 июля 1941 года (вот они, те двадцать лет, прошедшие со времени написания поэмы «Настоящее») было создано немецкими нацистами в Витебске печально известное еврейское гетто.

Сперва людей просто согнали в бывшие овощные склады, а потом придумали уже и основное место изоляции: 25 июля этим местом стал бывший Клуб металлистов на правом берегу Западной Двины.

Пишут, что первой проблемой для скопившихся на этом берегу евреев стала сама невозможность до этого бывшего Клуба металлистов добраться. Мост был разрушен советскими войсками при отступлении, немцами был навешен понтонный мост, но местному населению пользоваться этим мостом запрещалось.

Значит, переправиться на другой берег можно было только по воде, используя подручные средства.

Переправа через Западную Двину превратилась в массовый погром еврейского населения Витебска. Военнослужащие вермахта намеренно переворачивали плоты и лодки с людьми. Евреи, не умевшие плавать, тонули (особенно пожилые и маленькие дети). Тех, кто пытался спастись вплавь, гитлеровцы расстреливали или добивали веслами. Количество жертв на переправе точно не определено. Согласно одним сведениям погибло 2000 человек, по другим данным убито 300 евреев.

Вот они, адмиралы вниз головой, вот он, хлебниковский вопрос: «Где пощада?»

Шагал возник в середине текста неслучайно. Когда говоришь «Витебск», неизбежно вспоминается художник Шагал (так уж устроена наша попсовая память).

Мойше Сегал (это тоже, как у Хлебникова с его Виктором Владимировичем, сперва скучное настоящее имя: свой псевдоним Шагал возьмет в Париже в 1910 году) еще не знал, что в 1918-м он вернется в родной город, чтобы отдать символический долг: разукрасить его зелеными лошадьми и летающими людьми, к которым этот самый родной город будет не готов и которым не будет очень-то уж и рад.

А родной город не знал, что будет зато готов к совсем другим сюжетам через двадцать три года и даже этими сюжетами не поперхнется.

…Летит-летит над Витебском странная пара, как будто отбросив земное притяжение. Под ними расчерченный бесконечными заборами Витебск. Кто-то, приспустив штаны, справляет у этих заборов нужду. Вон стоит зеленая коза. Лестница на чердак. Фигура летящего мужчины кубизирована, а женщина очень вся мягкая какая-то: округлая линия темно-синей юбки, из-под юбки торчат кружевные оборки, на ногах — туфельки.

Белла Шагал потом вспомнит из своего будущего этот 1918 год.

Ты бросаешься к полотну, дрожащему под твоей рукой. Обмакиваешь кисти. Хлещет красный, синий, белый, черный. Втягиваешь меня в водоворот красок. И внезапно ты отрываешься от земли и тянешь меня за собой.

От всего этого: от всего зла людского, от всех людских мук, бывших испуганных стариков с орденской звездой, униженных барынь, ржущих прачек, от будущих евреев с другой звездой, которых погонят на противоположный берег, как скот, но не через мост, а вплавь, кто на чем может, чтоб еще потонули по пути, — от всех толстых, седых, молодых и худых, будущих мертвых, — вверх, в небо, в вечное уберегающее объятие, со своей барышней, за которую только ты один и в ответе, навсегда, прочь.

Не знаю уж почему (конечно, это было не из-за войны и гетто, просто по каким-то личным соображениям: наверное, потому, что никуда невозможно по-настоящему вернуться), но в 1973 году по приглашению Министерства культуры Советского Союза Шагал, уже давно живущий во Франции, приехал в СССР, посетил Ленинград и Москву, но от предложения посетить Витебск отказался.

Птенчик Солженицына

Пингвинчика выпускают в море. Он сперва останавливается и смотрит на женщину-ученого, которая спустила его с рук. Неуверенно смотрит, потом поворачивается к воде и делает первый шаг.

…Вот уж не знал, что когда-нибудь буду слушать Солженицына. Когда-то давным-давно, еще в перестройку, прочитал его «Матренин двор». Это было сильно, может, но хоть убей я сейчас не помню — о чем там. Много воды утекло, но не хватило этой воды, чтобы вынесло меня к Солженицыну. Про него читал, про отношение к нему Шаламова читал, про известное ахматовское «выдержите ли вы такую славу?» тоже.

С последним — смешно.

Я ему сказала: «Знаете ли вы, что через месяц вы будете самым знаменитым человеком на земном шаре?» — «Знаю. Но это будет недолго». — «Выдержите ли вы славу?» — «У меня очень здоровые нервы. Я выдержал сталинские лагеря». — «Пастернак не выдержал славы. Выдержать славу очень трудно, особенно позднюю».

Это записала со слов Ахматовой Чуковская.

Там есть еще — показательное (Ахматова не успокаивается):

Теперь я спросила: «Вы понимаете, что скоро вас начнут ругать?» — «Конечно!» — «Выдержите?» — «Я выдержал прокурора. Уж сильнее не обругают». — «Вы ошибаетесь. Это другое, совсем другое. Если выдержали прокурора, нельзя быть уверенным, что выдержите ЭТО».

Тамара Катаева зло, но справедливо замечает под этой выпиской, даже выделяя слово заглавными, как анти-Горалик: «Она сама НИКОГДА не видела