Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

Дашевского есть такое стихотворение, называется «Близнецы». Оно про то, как мы лежали — и с тобой, и с тобой, и с тобою (только сейчас тебя нет уже на этой земле) — в постели. И тыкались друг в друга, как полуслепые кутята. А соседки, наверное, думали, что тут какие-то тайные бурные страсти.

И казалось, что все это будет длиться бесконечно.

                Близнецы, еще внутри у фрау,

                в темноте смеются и боятся:

                «Мы уже не рыбка и не птичка,

                времени немного. Что потом?

                Вдруг Китай за стенками брюшины?

                Вдруг мы девочки? А им нельзя в Китай».

Так женщина говорит мужчине (который ее разворошил, подмял под себя, разломил, как курицу, а потом отпустил, обмяк, лежит прохладный и потный, хочет пить, тяжело дышит):

— Бедный мой мальчик.

И гладит по волосам.

А ведь действительно — бедный.

Потому что она знает (а кому еще знать это, как не ей), что ее мужчина не готов умирать. Что сражаться готов, а умирать — нет. Что смерть для мужчины противоестественна. Что ему там просто не за что уцепиться.

(Сколько мальчишек в детстве погибло, упало с какой-нибудь крыши, соскользнуло под поезд, сгорело в домах, утонуло — только потому, что они искренне считали, будто с рождения бессмертны. Неповзрослевшие женщины так не думают, они осторожней.)

…Мужчина лежит лицом вниз, хочет пить, в туалет, вообще встать — и его охватывает печаль. Он тоже знает, что не умеет умирать, но знает, что умирать придется как раз ему.

«Сначала женщины, старики и дети». Он не старик, не женщина и не ребенок. Их выведут всех, а его оставят. Он сам останется. Он тот, кого спасают последним. Или он последний из тех, кого он сам спасает. Разница невелика.

Поэтому он не встает, не идет в туалет, а лежит под рукой женщины и думает, что он кутенок.

— Бедный мой мальчик! — говорю я своей собаке, которая ни разу не мальчик, потому что сука и у нее течка (я уж сбился со счета какая). — Глупая моя кошка.

Так что — если есть еще — самая большая нежность, которую может сделать женщина (да и любой человек) для своего мужчины, то это — оговориться в постели. Перепутать слова.

Женщина гладит по голове своего мужчину (после всего) — и вдруг говорит: «Ты моя любимая девочка».

У мужчины, наверное, сильно напрягаются плечи.

«Ты что — спятила?» — скажет тот, кто хочет себя защитить. (Тогда женщина скажет: «Я так к тебе не отношусь. Ты не думай!»)

Тот, кому все равно, сделает вид, что не расслышал.

А честный поймет, что все это — правда.

Потому что это слово с мягким «д», смешным «ва» (если по транскрипции) и совершенно нелепым «чк» — самое нежное. Последнее из возможных…

Поэтому теперь — в коридоре — обращаясь к нам всем, как к мальчику, девочке и собачке, через головы всех, кого я любил, через все наши смерти (мелкие, крупные, промежуточные и через ту окончательную, когда сначала ты, а потом я, и, возможно, когда ты, я даже не сразу узнаю) — ты протягиваешь ко мне руку, гладишь меня по затылку и говоришь:

— Смерти нет. Смерти нет. Смерти нет.

— Смерти, конечно, нет, — отвечаю я, — но когда мы наконец отлепимся друг от друга, мы — непременно помрем.

Когда через неделю я опять увижу тебя, я скажу тебе «здравствуй».

Отвечу за барышню

«Не касайтесь смертной темы, она сама к тебе придет», — написал какой-то дурак в интернете под моим текстом о том, как умирали великие.

И оказался прав. Она снова пришла.

Кажется, вот Хлебников, прекрасный будетлянин, похороненный в двух могилах, написавший незадолго до кончины «я умер и засмеялся», рассеянный человек, терявший при жизни документы и удостоверения личности, божья свиристель и канарейка, — какое он может иметь отношение к фашизму?

Это ж он начирикал: «Бобэоби пелись губы, вээоми пелись взоры». Это ж про него в воспоминаниях Георгия Адамовича сказано, что Осип Мандельштам, человек болтливый, много и блестяще говорящий, вдруг остановился на каком-то собрании и замолчал.

«Я не могу продолжать, — вдруг пожаловался он, — потому что в соседней комнате молчит Хлебников».

Однако вот допелся, домолчался.

Времена нынче неспокойные, «перетряхивающие», то одного в чем-то постыдном обвинят, то другого. Чего бы и нам не потрясти мандатом? «Проверка — она всем проверка», — было сказано в одном эльдаррязановском советском фильме.

Новая этика — она для всех новая этика. Кто тут временные? Хлебников? Маяковский? Блок?

Слазь.

Или — вылезай. На свежий воздух, под вспышки камер, под осуждающий взгляд спокойных загорелых баб. (Это цитата из ахматовского стихотворения, так что никакой мизогинии.)

Ничто тебя не спасет. Даже целые две могилы — вообще-то простому смертному не положенные. Мы постоим с бабами и мужиками с вилами у обеих. Ни первая, ни вторая не уберегут тебя, не спрячут от нашего комиссарского взора, обращенного в твою остывшую земляную тьму.

«Не касайтесь смертной темы, она сама к тебе придет» — вот мы и пришли к тебе, товарищ Хлебников, поучить вас в символических комментариях, путая число личных местоимений, — то ли на «вы» мы с вами, Хлебников, то ли на «ты».

Но сперва давайте разберемся: что их так много, могил-то этих твоих-ваших?

…Когда Хлебникова перезахоранивали — на Новодевичье кладбище в 1960 году перевезли из могилы в деревне Ручьи всего несколько косточек или, как говорят еще, только горсть земли с прахом и несколькими пуговицами. Горсть земли с несколькими пуговицами — это сильный образ, но от кого-то и этого не останется. От творчества Виктора Владимировича (настоящее имя) осталось куда больше.

Вот, например, есть у него такая поэма — «Настоящее». О войне и революции.

В первой части ее великий князь стоит над белым сумраком Невы, «у подоконника окна», облокотясь, и слышит голоса улиц, слышит голос этого сумрака, понимая, что ничего хорошего эти голоса ему уже не сулят.

Видит Господь,

Нет житья от господ.

Одолели — одолели!

Нас заели.

Знатных старух,

Стариков со звездой,

Нагишом бы погнать,

Ясноликую знать.

Все господское стадо,

Что украинский скот,

Толстых, седых,

Молодых и худых,

Нагишом бы все снять,

И сановное стадо,

И сановную знать,

Голяком бы погнать,

Чтобы бич бы свистал,

В звездах гром громыхал.

Где пощада? Где пощада?