Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

новую одежду, чтоб она не принесла своему хозяину бед и несчастий. Особенно если она досталась в дар или наследство. Все обновки, купленные после Нового года и надетые не более трех раз, знающие люди рекомендовали освятить. То же самое можно было сделать и с одеждой, в которой человек чувствует себя неуютно, — натирает ли воротник пиджака или слишком чешется спина в шерстяном платье.

…Пока искал про Гречкосей, птица улетела. Птица ведь тоже есть хочет. А никакого самца рядом, все сама-сама. Переходя по ссылкам про народные приметы, я иногда откидывался немного в кресле и мог увидеть, как она умащивается на кладке, усаживается поплотней, нервно проверяет, как там яйца, — и вот потом — раз — и на время упорхнула.

Какая же долгая эта забота — родительская любовь. Рожать детей, воспитывать их, потом их отпускать, бояться, что кто-то из них умрет.

Бунин вспоминал, как подкосила Толстого смерть его последнего ребенка, шестилетнего Ванечки. Огромная травма: Толстой сразу превратился в старика. Софью Андреевну и Льва Николаевича эта смерть в первое время очень сблизила. «Никогда я Соню так не любил». Но и эта близость была иллюзией. Ванечка был единственным ребенком, который все время пытался помирить мать и отца. «Разве не легче умереть, чем видеть, когда люди сердятся?» — спросил он однажды.

Незадолго до смерти Ванечка вдруг стал раздаривать свои игрушки, вещи и рисунки. Как будто ему теперь неуютно с ними, как будто они ему «натирают». Или, может, просто хотел сделать приятное? (Страшно представить, что чувствовали родители, когда это видели, — при том что Ванечка говорил, вспоминая своего покойного брата Алешу: «Лучше и мне, мама, умереть до семи лет. Теперь скоро мое рождение, я тоже был бы ангел».)

…Птица вернулась и села в своем гнезде как приклеенная. Дикий инстинкт продолжения рода, древний, как ее испуганный взгляд. Схожесть птицы и ангела — только в крыльях. На самом деле птицы — бывшие звероящеры. Есть гипотеза, что птицы — это дальние родственники триасовых цератозавров. То есть они, динозавры, все-таки выжили: уменьшились, научились никого не пугать. Может, и мы выживем? Научимся не умирать?

Тот же Бунин вспоминает, как Толстой сказал ему, когда Иван Алексеевич второй и последний раз был у него дома в Москве:

…Меня провели через залу, где я когда-то впервые сидел с ним возле милой розовой лампы, потом в эту маленькую дверку, по ступенькам за ней и по узкому коридору, и я робко стукнул в дверь направо.

— Войдите, — ответил старческий альтовый голос.

Толстой тогда очень страдал: смерть Вани случилась совсем недавно. И он почти сразу заговорил про него:

— Да, да, милый, прелестный мальчик был. Но что это значит — умер? Смерти нет, он не умер, раз мы любим его, живем им!

Но, видно, сам в это не верил — точнее, не так: верил, но не чувствовал.

Иначе почему в черной мартовской ночи, когда дул весенний шальной ветер и они побежали наискосок по снежному Девичьему полю, он стал прыгать через канавы, да так, что Бунин еле успевал за ним, и говорить — яростно, строго и отрывисто:

Смерти нету, смерти нету!

Но она — была. Здесь, в этом весеннем ветре, в оставленном доме на снежном Девичьем поле, в Ясной поляне, везде.

В первую ночь после похорон она была даже в галлюцинации Софьи Андреевны (бедная мать, это же какая животная мука — потерять своего птенца). Смерть была запахом. Софья Андреевна ничего не пишет, плохой это был запах или странный, — пишет только об ужасе от этого запаха. Хотя спавший рядом и проснувшийся теперь Лев Николаевич успокаивал ее, что никакого запаха нет. Но она его чувствовала.

А потом слышала и голос Ванечки. Нежный и ласковый.

Поцелуй меня покрепче, положи свою головку рядом с моей, подыши мне на грудку, чтобы я заснул с твоим дыханьицем.

И что бы ни писал сам Толстой в дневнике через три дня после смерти сына («Похоронили Ванечку. Ужасное — нет, не ужасное, а великое духовное событие»), это его тоже почти детское, отчаянное «смерти нет, смерти нет» — именно про то, что смерть как раз есть. И она неотменима.

Не оплакать, не объяснить, не обнять. Не прикрыть своим перьевым брюшком, не спасти от дождя и тревожащего тебя наблюдателя с телефоном на балконе. Не спастись. Ничего не даст облегчения.

…С именем пророка Елисея, которого в народе еще называли Гречкосеем, потому что в этот день продолжают сеять гречиху, люди раньше связывали многие чудеса: умножение елея, хлебного зерна, исцеление больных и даже воскрешение умерших.

Ну так займись, Елисей, своим прямым делом (хотя не так все с ним сладко и елейно; говорят, он был жесток и даже страшен: так, однажды он проклял малых детей лишь за то, что они дразнили его, и насмешников тут же разорвали две медведицы, вышедшие из леса). Пусть никто больше не умрет раньше срока, пусть все выздоровеют, заберут свои игрушки, вещи и рисунки обратно. Пусть смерти больше не будет.

«Крапива, крапива, охлестни небеса, обожги их. Пусть хлынет ливень». Мы выйдем на поле и попросим об этом (для гречки же нужно много влаги).

Ну и про птицу в гнезде тоже не стоит забывать. Пусть она высидит своих птенцов — и они, вырастя, улетят и забудут про мать.

Но пусть только вырастут. Пусть никто из них не вывалится из гнезда. Пусть все научатся летать. Пусть никого из них не съедят.

Развяжите меня

Дочь Льва Толстого, когда уже стало понятно, что ехать дальше невозможно, писала в телеграмме Черткову: «Вчера слезли в Астапово, сильный жар, забытье, утром температура нормальная, теперь снова озноб». Потом рассказывала, что в то утро отец надиктовал ей в записную книжку: «Бог есть то неограниченное все, чего человек сознает себя ограниченной частью».

Толстоведы удачно называют это началом «формулы Бога», которую Толстой попытается продиктовать. Я не буду приводить здесь всю эту формулу. Для нас, непосвященных, это как формула математическая: закорючки, дроби, бессмысленные цифры и буквы. Только вместо закорючек и цифр — набор выспренних фраз.

Но для Толстого эта формула — работающая.

Когда один врач (а их там будет много) приехал и наклонился к больному Толстому, он в этот момент его обнял и поцеловал. Когда же Толстой увидел всех врачей, столпившихся вокруг него, он спросил: «Кто эти милые люди?»

Лев Николаевич все понял