Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

Шерон Тэйт, а членов секты Чарльза Мэнсона. Чтоб замерз Гитлер в 1910-м в Вене, простудился бы и умер, ну, или убили бы его в драке, или выучился на художника, наконец.

Пишу и понимаю, что нет, бессмысленно. Всё одновременно. Но уже в другом значении: одного неотменимого времени. В одну сторону.

На какую большую или маленькую ни садись кровать. Из какой миски — большой или маленькой — ни ешь.

Что нет на круглом свете такого небесного Тарантино, который эту печальную ленту несправедливого, злого, подземного режиссера смог бы так победительно переснять.

Апокриф

Такое ощущение, что в детстве Бога не было. Была дача, был лес, какие-то страшные силы в этом лесу, черная рука под кроватью, ландыши на палых иглах, сирень в конце лесной аллеи, даже собачий скелет и череп, прикрученные цепью в ельнике по пути на озеро (казалось, вот самое страшное, потому что — зло, и понятно, что сделанное человеком; очень легко было себя представить этой собакой), даже маньяк был, о котором судачили в одно лето, что он бродит где-то в окрестностях, всех режет (и очень хотелось попасться этому маньяку: даже выходил за калитку в сумерках, смотрел в сгущающуюся сиреневую мглу, сердце замирало, ждал не дождался).

Но Бога — не было.

Объяснений этому можно найти много. Например, что жили в Советском Союзе.

Но ведь была же еще прабабушка. Которая рассказывала иногда перед сном:

…И полетели синие и розовые голубки над лесами, над облаками, и видят вдруг с небес: сидит на камне дева Мария, плачет. «Чего же ты плачешь?» — спрашивают голубки. «Как же мне не плакать, — отвечает дева Мария, — украли у меня сына, Иисуса Христа, распяли. И осталась я одна на целом свете».

Из рассказа было понятно, что украли младенчика.

Нехорошо.

Что распяли — еще хуже.

Как это: младенца — и распинать?

(Тут вспоминалась собака на цепи, что она думала, когда ее волокли в ельник, как раскорячили на цепи, как оставили подыхать, как она выла в ночном лесу.)

Это было неприятно и больно.

Но из этого всего также следовало то, что укравшие — плохие люди, разбойники, а сама бабушка верит в какого-то бога-ребенка. Он заслужил.

И теперь у него все хорошо.

Потому что детей убивать нельзя. (Ну, кроме меня, разумеется. Но я, что называется, и не претендую. Стою себе у калитки, сирота сиротой, жду-пожду, когда наконец по мою душу маньяк придет. А он все не идет. Холодает. Вот ведь скотина.)

Но бабушке мои ожидания не указ.

Она может жить по-своему.

И поэтому тому ребенку (по бабушкиной версии) за все муки — его и матери, за все несправедливости и обиды после похищения и глумления построили храмы. Стали в него верить, а он всем с облака помогать. Ему даже Пасху с куличами и яйцами посвящают.

Приятно было думать, что бабушкина религия — оплакивать ребенка. Все было логично и даже красиво.

Но в любом случае ни этот мальчик (я никого на облаке не видел), ни какой-нибудь более древний бог (например, неизвестные тогда мне Сварог или Хорс, которые, если б знал, показались бы мне тогда убедительней, так как верхушки деревьев ночью были живыми и разговаривали) в мире не присутствовали.

Я даже их ни разу не заподозрил.

И это было странно. И показательно.

…Я не знаю, какой опыт был у детей, которые, например, жили в настоящей верующей семье, но мой детский опыт говорит: мир был огромен, многослоен и загадочен. Но безначален. Никого не существовало в этом мире. Сверх нас. И ничего ужасного в этом не было.

Желание, чтобы кто-то конкретный был, вообще подозрительная вещь.

Все, наверное, помнят, как в пять-шесть лет человек вдруг просыпается с похолодевшим от ужаса животом и понимает, что когда-нибудь умрет. Раньше он никогда не думал об этом. И пришло это понимание внезапно, без всяких свидетельств. Не обязательно было видеть, как хоронят кого-то или как убили птицу. Оно просто являлось. Как данность.

Страх был так огромен, а бездна в животе так бездонна, что человек пяти-шести лет начинал кричать.

Кричал он страшно и долго, успокоить его можно было только какой-то откровенной чушью, через пень-колоду и, в общем-то, не навсегда. Приступ через некоторое время повторялся. И человек понимал, что рано или поздно его тело погибнет.

То есть, иными словами, смерть в мире есть. И она жила с этого дня в животе как иголка.

Но я ни разу не просыпался среди ночи в пять-шесть лет — с криком, что Бога нет.

И с радостно бьющимся сердцем, что он есть, — тоже не просыпался.

…Бог появился потом. Его просто надо было придумать. На него — согласиться.

Ребенок-мальчик для меня не работал, и его пришлось переделать в отца.

И этот Бог переливался, а иногда мерцал, то исчезая, то проявляясь во вполне тривиальных формах.

Чтобы потом стать — чистым сиянием. И можно было просить, угрожать, соблазнять, обещать и советоваться.

А через несколько десятилетий и это ушло. И я снова слышу только древесный шум. Что-то гудит и тут же исчезает. И опять гудит — и опять оставляет меня одного. Но пожаловаться — некому. И некого упрекнуть.

Я ведь даже не знаю, как Его звать по имени. И никакие чужие имена Ему не подходят.

Но если уж кого-то упрекать, пусть понарошку, то вот я подумал сейчас, что тогда, ночью (в ту мою пяти-шестилетнюю воробьиную ночь), моим родственникам, когда я кричал и бился, нужно было придумать какие-нибудь более достойные слова утешения.

Ни про таблетки, которые изобретут, ни про успехи научной заморозки, ни про то, что если я буду хорошим мальчиком… А про что-то другое.

Хотя я и сам не уверен, что меня бы утешило в шестилетнем возрасте это «другое». И что если бы у меня на руках плакал отчаявшийся дошкольник, я не стал бы городить какую-нибудь пургу про таблетки и встречу с мамой на небе.

Ну разве что про бессмертную душу…

«Ты будешь ветром». Вряд ли это кого-то утешит.

Но все равно меня не покидает ощущение, что в детстве мы были смелее. И как-то честнее. В онтологическом смысле. Умели выходить за калитку. Ну, я по крайней мере.

…И темный лес на фоне более светлого неба шумел ночью и говорил со мной на страшном, огромном и сладком языке.

И мир был безначален. И никто не был ни в чем виноват. И