Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

…В тот день, когда это все началось, моя приятельница была еще в роддоме и к ней к тому же пришла ее мама, а мама у нее, надо сказать, маленькая и одеваться любит как круглая сирота.

Пришла ко мне в каком-то платьице военного пошива и кофточке с куцыми рукавами, с контрастным букетом огромных голландских роз выше ее ростом. И с моей собачкой — у меня тогда был карликовый пудель. И такое это было жалкое зрелище (ну, я тогда и правда была припадочная, и мне всех было жалко), что я возле своей маленькой мамы и собачки начала рыдать просто до разрыва сердца.

Вот тогда он и увидел ее. Приехал к своей дочери, которая тоже должна была скоро родить, и застал эту незабываемую сцену во дворе. Сперва оторопел, подумал, что ребенок у этой плачущей женщины умер, потом подумал, что не умер, а родился больной. А потом пошел в отделение, все разузнал, врачей расспросил, товарок — и решил помогать. Анонимно. Чтоб без лишних благодарностей. Целых три года помогал.

Без лишней благодарности, впрочем, не получилось: моя приятельница все-таки нашла его, сказала свое запоздалое «спасибо».

Вот такой тихий свидетель моей маленькой трагедии. Оказался ангелом.

Получается, не только тени вокруг нас ползают, вырастают в лунные ночи до самых высоких крыш, но и ангелы ходят. А может, мы сами эти тени и эти ангелы? Ниже воды, тише травы, или наоборот. Просто мы не в курсе, когда станем ползущей по стене тварью, а когда — белоснежной сущностью.

Но мы рядом, всё слышим, всё видим, всё знаем. За всем следим.

Солнечные улицы без конца

Бродский и путь. Бродский и жест. Бродский и двери.

Человек встает и выходит из класса. Для этого ему надо пройти через всю классную комнату, если он сидит на камчатке, или хотя бы несколько шагов, если сидит на первой. Эти шаги — поступок. Ну, и нахальство, конечно.

Помню, когда я бросил школу в возрасте 15 лет, это было не столько сознательным решением, сколько инстинктивной реакцией. Я просто не мог терпеть некоторые лица в классе… И вот однажды зимним утром, без всякой видимой причины, я встал среди урока и мелодраматически удалился, ясно сознавая, что больше сюда не вернусь.

Это из его эссе «Меньше единицы». Бродский помнит отвращение к себе самому из-за того, что он так молод и взрослые могут им помыкать, а еще (и это всего важней) «смутное, но радостное ощущение побега, солнечной улицы без конца».

Эта солнечная улица так и стоит теперь перед глазами. Даром что зимняя. Но нам почему-то кажется, что там весна. Впрочем, зима — всегда предвестие весны, мы это даже в Новый год помним.

(Пока печатал «Новый год», палец соскользнул — получилось «Новый голд». Опечатки бывают драгоценными: новое золото, новая жизнь, молодая лихорадка освобождения.)

Пока Бродский еще не вышел из класса, дела его здесь обстоят не ахти. В школе он учится не просто плохо, а очень плохо.

Упрямый, настойчивый, ленивый. Грубый. Мешает проведению уроков, шалит. Домашние задания письменные выполняет очень плохо, а то и совсем не выполняет. Тетради имеет неряшливые, грязные, с надписями и рисунками. Способный. Может быть отличником, но не старается.

Это характеристика на Иосифа Бродского, когда он учится в четвертом классе.

На следующий год характеристика немного лучше: «много читает», «хорошо рисует».

Но и это не помогло. В седьмом классе Бродский остается на второй год. В восьмом классе — встает и выходит за дверь. Как во сне.

                Дверь хлопнула, и вот они вдвоем

                стоят уже на улице. И ветер

                их обхватил. И каждый о своем

                задумался, чтоб вздрогнуть вслед за этим.

                Канал, деревья замерли на миг.

                   Холодный вечер быстро покрывался

                   их взглядами, а столик между них

                   той темнотой, в которой оказался.

                   Дверь хлопнула, им вынесли шпагат,

                   по дну и задней стенке пропустили

                   и дверцы обмотали наугад,

                   и вышло, что его перекрестили.

                   Потом его приподняли с трудом.

                   Внутри негромко звякнула посуда.

                   И вот, соединенные крестом,

                   они пошли, должно быть, прочь отсюда.

                   Вдвоем, ни слова вслух не говоря.

                   Они пошли. И тени их мешались.

                   Вперед. От фонаря до фонаря.

                   И оба уменьшались, уменьшались.

Это стихотворение 1963 года, «Переселение». Над текстом стоят всем хорошо понятные инициалы «М.Б.»

О чем это стихотворение, про какое переселение там говорится, что за кухонный столик, перевязанный шпагатом, почему там посуда — неизвестно. Почему это стихотворение посвящено М.Б., тоже. Впрочем, это сейчас и неважно. Нас сейчас интересует тема двери.

В элегии на смерть Томаса Элиота возникает очень красивый, сразу запоминающийся образ: двери и цепочки.

                   Он умер в январе, в начале года.

                   Под фонарем стоял мороз у входа.

                   Не успевала показать природа

                   ему своих красот кордебалет.

                   От снега стекла становились уже.

                   Под фонарем стоял глашатай стужи.

                   На перекрестках замерзали лужи.

                   И дверь он запер на цепочку лет.

Дверь есть и в затасканном до невозможности стихотворении «Не выходи из комнаты…», но не будем же мы сейчас это стихотворение цитировать. (Вообще любопытно, почему вдруг строчка становится мемом. Как лесной пожар — вспыхнуло, понеслось, конца и края не видно. Потом — раз — и умерло. Помните, был такой «Карл»? Пихали его куда только можно, а сейчас уже стыдно. Так и «не выходи из комнаты…» как мем отомрет.)

Впрочем, давайте вернемся к дверям и учению.

Не помню, каким образом, по какому запросу, но нашел в сети воспоминание, как однажды в Америке, когда Бродский преподавал в одном из университетов, взбунтовался уже какой-то его студент. (Такая игра солнечных пятен: сперва он сам выходит из класса, теперь ему, ментору, устраивают неприятный допрос — и Бродский, кстати, тоже покидает аудиторию.)

Скандал вышел из-за того, что он дал студентам свой знаменитый список мировой литературы, который всем надо обязательно прочитать, чтобы с прочитавшими было потом о чем разговаривать.

На обсуждении списка один студент спросил, почему в списке нет Монтеня, Толстого, Пруста, Набокова и Джойса. (Все, я вспомнил, какой у меня был запрос: хотел узнать,